Неточные совпадения
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем, что они живы,
так,
как стоит действительно в ревизской сказке.
Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов,
хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для
меня дело священное, закон —
я немею пред законом.
—
Такая дрянь! — говорил Ноздрев, стоя перед окном и глядя на уезжавший экипаж. — Вон
как потащился! конек пристяжной недурен,
я давно
хотел подцепить его. Да ведь с ним нельзя никак сойтиться. Фетюк, просто фетюк!
— Ну,
так я ж тебе скажу прямее, — сказал он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому.
Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди.
Такая, право, комиссия: не рад, что связался,
хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а
так как у
меня целых почти полутораста крестьян недостает…
— Да
мне хочется, чтобы у тебя были собаки. Послушай, если уж не
хочешь собак,
так купи у
меня шарманку, чудная шарманка; самому,
как честный человек, обошлась в полторы тысячи: тебе отдаю за девятьсот рублей.
— Ну нет, не мечта!
Я вам доложу, каков был Михеев,
так вы
таких людей не сыщете: машинища
такая, что в эту комнату не войдет; нет, это не мечта! А в плечищах у него была
такая силища,
какой нет у лошади;
хотел бы
я знать, где бы вы в другом месте нашли
такую мечту!
—
Как вы себе
хотите,
я покупаю не для какой-либо надобности,
как вы думаете, а
так, по наклонности собственных мыслей. Два с полтиною не
хотите — прощайте!
— Все это хорошо, только, уж
как хотите, мы вас не выпустим
так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот
я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
— Она вам тетка еще бог знает
какая: с мужниной стороны… Нет, Софья Ивановна,
я и слышать не
хочу, это выходит: вы
мне хотите нанесть
такое оскорбленье… Видно,
я вам наскучила уже, видно, вы
хотите прекратить со
мною всякое знакомство.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком
я вижу дурной дух да насмешливость,
я тому нуль,
хотя он Солона заткни за пояс!»
Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова за то, что он сказал: «По
мне, уж лучше пей, да дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах,
как в том училище, где он преподавал прежде,
такая была тишина, что слышно было,
как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
Уже начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в
каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за
такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая!
какой же
я стал гадкий!» И после долго не
хотел смотреться.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот,
хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот
как: «Нет, врешь,
я статский советник, а не попович, а вот ты
так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот, мол, что!»
Хотя он отбрил
таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и
хотя выражение «вот, мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
—
Как? — сказал Тентетников, смотря пристально в глаза Чичикову. — Вы
хотите, чтобы <
я> продолжал бывать у него после
такого поступка?
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку,
как знанье грамоты? А ведь
как распорядился? Ведь ко
мне приходят мужики из его деревни. «Что это, говорят, батюшка,
такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать в работах не
хотят, все в писаря
хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
Выдумали, что в деревне тоска… да
я бы умер от тоски, если бы
хотя один день провел в городе
так,
как проводят они!
— Иной раз, право,
мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство.
Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все
как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни
так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается,
как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
— То есть, если бы он не
так со
мной поступил; но он
хочет,
как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не
так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
Николай Иванович. Ну, впрочем, это для меня неважно. Для меня важно то, что я знаю, что, если бы я был на месте Ефима, я бы сделал то же самое, что он, а сделав это, был бы в отчаянии, если бы меня сажали в тюрьму, а потому —
так как я хочу поступать с другими так, как желал бы, чтобы поступали со мной, то я не могу его обвинять и делаю, что могу, чтобы его избавить.
Неточные совпадения
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь,
я на все решаюсь.
Хочешь,
я украду для тебя мою сестру?
Как она пляшет!
как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало
такой жены и у турецкого падишаха…
Хочешь? дождись
меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток:
я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
Я до сих пор стараюсь объяснить себе,
какого рода чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что этот человек, теперь с
такою уверенностью, с
такой спокойной дерзостью на
меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности,
хотел меня убить
как собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее,
я бы непременно свалился с утеса.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не пускает
меня в горы; отдай
мне свою лошадь, и
я сделаю все, что ты
хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга —
такая,
как твоя, нипочем.
—
Какое вам дело? Почем это вы знаете? К чему
так интересуетесь? Вы следите, стало быть, за
мной и
хотите мне это показать?
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно,
хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай
меня, Соня!
Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то
меня тогда потащил, а уж после того
мне объяснил, что не имел
я права туда ходить, потому что
я такая же точно вошь,
как и все! Насмеялся он надо
мной, вот
я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б
я не вошь был, то пришел ли бы
я к тебе? Слушай: когда
я тогда к старухе ходил,
я только попробовать сходил…
Так и знай!