Неточные совпадения
— Да кто же говорит, что
они живые? Потому-то и в убыток вам, что мертвые: вы за
них платите, а теперь я вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да еще сверх того дам вам пятнадцать рублей.
Ну, теперь ясно?
—
Ну, видите, матушка. А теперь примите в соображение только то, что заседателя вам подмасливать больше не нужно, потому что теперь я плачу за
них; я, а не вы; я принимаю на себя все повинности. Я совершу даже крепость на свои деньги, понимаете ли вы это?
—
Ну, да не о живых дело; бог с
ними. Я спрашиваю мертвых.
— Послушайте, матушка… эх, какие вы! что ж
они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что не нужно.
Ну, скажите сами, на что
оно нужно?
— Вы, матушка, — сказал
он, — или не хотите понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить… Я вам даю деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это деньги. Вы
их не сыщете на улице.
Ну, признайтесь, почем продали мед?
— Страм, страм, матушка! просто страм!
Ну что вы это говорите, подумайте сами! Кто же станет покупать
их?
Ну какое употребление
он может из
них сделать?
— Куда ж еще вы
их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости и могилы — все вам остается, перевод только на бумаге.
Ну, так что же? Как же? отвечайте, по крайней мере.
Нужно тебе знать, что
он мошенник и в
его лавке ничего нельзя брать: в вино мешает всякую дрянь: сандал, жженую пробку и даже бузиной, подлец, затирает; но зато уж если вытащит из дальней комнатки, которая называется у
него особенной, какую-нибудь бутылочку —
ну просто, брат, находишься в эмпиреях.
Мижуев, смотри, вот судьба свела:
ну что
он мне или я
ему?
—
Ну, что человечек, брось
его! поедем ко мне!
И наврет совершенно без всякой нужды: вдруг расскажет, что у
него была лошадь какой-нибудь голубой или розовой шерсти, и тому подобную чепуху, так что слушающие наконец все отходят, произнесши: «
Ну, брат, ты, кажется, уж начал пули лить».
—
Ну, так я ж тебе скажу прямее, — сказал
он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому. Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у меня целых почти полутораста крестьян недостает…
—
Ну, послушай, чтоб доказать тебе, что я вовсе не какой-нибудь скалдырник, [Скалдырник — скряга.] я не возьму за
них ничего. Купи у меня жеребца, я тебе дам
их в придачу.
—
Ну, решаться в банк значит подвергаться неизвестности, — говорил Чичиков и между тем взглянул искоса на бывшие в руках у
него карты. Обе талии
ему показались очень похожими на искусственные, и самый крап глядел весьма подозрительно.
—
Ну, может быть, это вам так показалось:
он только что масон, а такой дурак, какого свет не производил.
—
Ну нет, не мечта! Я вам доложу, каков был Михеев, так вы таких людей не сыщете: машинища такая, что в эту комнату не войдет; нет, это не мечта! А в плечищах у
него была такая силища, какой нет у лошади; хотел бы я знать, где бы вы в другом месте нашли такую мечту!
«
Ну, уж черт
его побери, — подумал про себя Чичиков, — по полтине
ему прибавлю, собаке, на орехи!»
—
Ну, бог с вами, давайте по тридцати и берите
их себе!
— Бумажка-то старенькая! — произнес
он, рассматривая одну из
них на свете, — немножко разорвана,
ну да между приятелями нечего на это глядеть.
«
Ну, ты, я думаю, устоишь!» — подумал про себя Чичиков и произнес тут же, что, из уважения к
нему,
он готов принять даже издержки по купчей на свой счет.
Они так полюбили
его, что
он не видел средств, как вырваться из города; только и слышал
он: «
Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом,
он был носим, как говорится, на руках.
Ну попробуй, например, рассказать один блеск
их: влажный, бархатный, сахарный.
Ну что из
него выжмешь, из этого бала?
— Ах, прелести! Так
он за старуху принялся.
Ну, хорош же после этого вкус наших дам, нашли в кого влюбиться.
—
Ну, вот вам еще доказательство, что она бледна, — продолжала приятная дама, — я помню, как теперь, что я сижу возле Манилова и говорю
ему: «Посмотрите, какая она бледная!» Право, нужно быть до такой степени бестолковыми, как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах, как
он мне показался противным! Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени
он мне показался противным.
Ну можно ли было предполагать, когда, помните, Чичиков только что приехал к нам в город, что
он произведет такой странный марш в свете?
«
Ну что, — думали чиновники, — если
он узнает только просто, что в городе
их вот-де какие глупые слухи, да за это одно может вскипятить не на жизнь, а на самую смерть».
Ах, да! я ведь тебе должен сказать, что в городе все против тебя;
они думают, что ты делаешь фальшивые бумажки, пристали ко мне, да я за тебя горой, наговорил
им, что с тобой учился и отца знал;
ну и, уж нечего говорить, слил
им пулю порядочную.
— Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только увидел вас вместе на бале,
ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я ничего в ней не нахожу хорошего. А есть одна, родственница Бикусова, сестры
его дочь, так вот уж девушка! можно сказать: чудо коленкор!
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли
он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы
он, приезд генерал-губернатора — все это навело на
него порядочный испуг. «
Ну, уж коли пошло на то, — подумал
он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
Так что бедный путешественник, переехавший через границу, все еще в продолжение нескольких минут не мог опомниться и, отирая пот, выступивший мелкою сыпью по всему телу, только крестился да приговаривал: «
Ну,
ну!» Положение
его весьма походило на положение школьника, выбежавшего из секретной комнаты, куда начальник призвал
его, с тем чтобы дать кое-какое наставление, но вместо того высек совершенно неожиданным образом.
И, показав такое отеческое чувство,
он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои подвиги, а сам обращался вновь к любимому предмету, задав себе вдруг какой-нибудь подобный вопрос: «
Ну а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибешь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать».
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и
он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» —
ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали
ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных
им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «
Ну, не дурак ли я был доселе?
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. —
Ну, что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо, что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался
он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда все уже развеселились, и
он также, вот и говорят
они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
—
Ну, брат, извини: тебя сам черт угораздил на такую штуку. Ха, ха, ха! Попотчевать старика, подсунуть
ему мертвых! Ха, ха, ха, ха! Дядя-то, дядя! В каких дураках дядя! Ха, ха, ха, ха!
— Извини, брат!
Ну, уморил. Да я бы пятьсот тысяч дал за то только, чтобы посмотреть на твоего дядю в то время, как ты поднесешь
ему купчую на мертвые души. Да что,
он слишком стар? Сколько
ему лет?
—
Ну, поискать в других местах, поездить. — Тут богатая мысль сверкнула в голове Чичикова, глаза
его стали побольше. — Да вот прекрасное средство! — сказал
он, глядя в глаза Платонову.
—
Ну, расспросите у
него, вы увидите, что… [В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете.
Он мало того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у
него нет.
Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у
него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.
— А кто
их заводил? Сами завелись: накопилось шерсти, сбыть некуды, я и начал ткать сукна, да и сукна толстые, простые; по дешевой цене
их тут же на рынках у меня и разбирают. Рыбью шелуху, например, сбрасывали на мой берег шесть лет сряду;
ну, куды ее девать? я начал с нее варить клей, да сорок тысяч и взял. Ведь у меня всё так.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы!
Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из
его деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать в работах не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
— Да что ж тебе?
Ну, и ступай, если захотелось! — сказал хозяин и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за
ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Костанжогло заметил, что в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и не замедлили
им воспользоваться.
—
Ну, а если вы продадите деревню, это вас поправит? — спросил
он.
— Вон сколько земли оставил впусте! — говорил, начиная сердиться, Костанжогло. — Хоть бы повестил вперед, так набрели бы охотники.
Ну, уж если нечем пахать, так копай под огород. Огородом бы взял. Мужика заставил пробыть четыре года без труда. Безделица! Да ведь этим одним ты уже
его развратил и навеки погубил. Уж
он успел привыкнуть к лохмотью и бродяжничеству! Это стало уже жизнью
его. — И, сказавши это, плюнул Костанжогло, и желчное расположение осенило сумрачным облаком
его чело…
Часто, право, думаю: «
Ну, зачем столько ума дается в одну голову?
ну, что бы хоть каплю
его в мою глупую, хоть бы на то, чтобы сумел дом свой держать!
—
Ну нет, в силах! У тетушки натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит в губернаторы, приплелся ей в родню… бог с
ним! может быть, и успеет! Бог с
ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.
—
Ну что ж делать? позабыл, — сказал Платонов. — Мы заехали к Константину Федоровичу…
Он тебе кланяется, сестра также. Рекомендую тебе Павла Ивановича Чичикова. Павел Иванович, — брат Василий. Прошу полюбить
его так же, как и меня.
—
Ну нет.
Он чересчур уже заважничал. Я к
нему не поеду. Поезжай, если хочешь, ты.
— А дело, по-настоящему, вздор. У
него нет достаточно земли, —
ну,
он и захватил чужую пустошь, то есть
он рассчитывал, что она не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.
—
Ну это завещанье — вздор.
Оно ничего не значит,
оно уничтожено вторым.
—
Ну, любезные, — сказал Чичиков, обратившись <к
ним> милостиво, — нужно укладываться да ехать.