Неточные совпадения
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится,
к собору,
к присутственным местам,
к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую
к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в
руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.
Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех
к стене, он, заложивши
руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно.
Он очень долго жал ему
руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню,
к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою
рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как
рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе
к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Когда приходил
к нему мужик и, почесавши
рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать.
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь
к женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину и, взбивши ее с обоих боков
руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с исподним и прежде просуши их перед огнем, как делывали покойнику барину, а после перетри и выколоти хорошенько.
Во всю дорогу был он молчалив, только похлестывал кнутом и не обращал никакой поучительной речи
к лошадям, хотя чубарому коню, конечно, хотелось бы выслушать что-нибудь наставительное, ибо в это время вожжи всегда как-то лениво держались в
руках словоохотного возницы и кнут только для формы гулял поверх спин.
Эй, Порфирий! — закричал он, подошедши
к окну, на своего человека, который держал в одной
руке ножик, а в другой корку хлеба с куском балыка, который посчастливилось ему мимоходом отрезать, вынимая что-то из брички.
— Нет, что ж за куш пятьдесят? Лучше ж в эту сумму я включу тебе какого-нибудь щенка средней
руки или золотую печатку
к часам.
— Не хочу! — сказал Чичиков и поднес, однако ж, обе
руки на всякий случай поближе
к лицу, ибо дело становилось в самом деле жарко.
— А! так ты не можешь, подлец! когда увидел, что не твоя берет, так и не можешь! Бейте его! — кричал он исступленно, обратившись
к Порфирию и Павлушке, а сам схватил в
руку черешневый чубук. Чичиков стал бледен как полотно. Он хотел что-то сказать, но чувствовал, что губы его шевелились без звука.
Дыхание его переводилось с трудом, и когда он попробовал приложить
руку к сердцу, то почувствовал, что оно билось, как перепелка в клетке.
Чичиков подошел
к ручке Феодулии Ивановны, которую она почти впихнула ему в губы, причем он имел случай заметить, что
руки были вымыты огуречным рассолом.
Воспользовавшись ее отсутствием, Чичиков обратился
к Собакевичу, который, лежа в креслах, только покряхтывал после такого сытного обеда и издавал ртом какие-то невнятные звуки, крестясь и закрывая поминутно его
рукою.
Чичиков выпустил из
рук бумажки Собакевичу, который, приблизившись
к столу и накрывши их пальцами левой
руки, другою написал на лоскутке бумаги, что задаток двадцать пять рублей государственными ассигнациями за проданные души получил сполна. Написавши записку, он пересмотрел еще раз ассигнации.
Тут же заставил он Плюшкина написать расписку и выдал ему деньги, которые тот принял в обе
руки и понес их
к бюро с такою же осторожностью, как будто бы нес какую-нибудь жидкость, ежеминутно боясь расхлестать ее.
Потом в ту же минуту приступил
к делу: перед шкатулкой потер
руки с таким же удовольствием, как потирает их выехавший на следствие неподкупный земский суд, подходящий
к закуске, и тот же час вынул из нее бумаги.
— Браво, остается! — закричали все. — Виват, ура, Павел Иванович! ура! — И все подошли
к нему чокаться с бокалами в
руках.
Все, что ни было, обратилось
к нему навстречу, кто с картами в
руках, кто на самом интересном пункте разговора произнесши: «а нижний земский суд отвечает на это…», но что такое отвечает земский суд, уж это он бросил в сторону и спешил с приветствием
к нашему герою.
А вот пусть
к тебе повадится черт подвертываться всякий день под
руку, так что вот и не хочешь брать, а он сам сует.
— Подлец ты! — вскрикнул Чичиков, всплеснув
руками, и подошел
к нему так близко, что Селифан из боязни, чтобы не получить от барина подарка, попятился несколько назад и посторонился.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в
руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал
к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так, что Чичиков переехал
к нему в дом, сделался нужным и необходимым человеком, закупал и муку и сахар, с дочерью обращался, как с невестой, повытчика звал папенькой и целовал его в
руку; все положили в палате, что в конце февраля перед Великим постом будет свадьба.
Но так как все же он был человек военный, стало быть, не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться ко всему, втерлись
к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в
руках еще больших мошенников, которых он вовсе не почитал такими; даже был доволен, что выбрал наконец людей как следует, и хвастался не в шутку тонким уменьем различать способности.
Дряблая старушонка, похожая на сушеную грушу, прошмыгнула промеж ног других, подступила
к нему, всплеснула
руками и взвизгнула: «Соплюнчик ты наш, да какой же ты жиденький! изморила тебя окаянная немчура!» — «Пошла ты, баба! — закричали ей тут же бороды заступом, лопатой и клином.
Вдруг в один день, подходя
к окну обычным порядком, с трубкой и чашкой в
руках, заметил он во дворе движенье и некоторую суету.
Он насильно пожал ему
руку, и прижал ее
к сердцу, и благодарил его за то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать и пружины сельского управленья заржавеют и ослабеют; что вследствие этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссиею построения, так что уже тогда никто не осмелится украсть.
Чичиков схватился со стула с ловкостью почти военного человека, подлетел
к хозяйке с мягким выраженьем в улыбке деликатного штатского человека, коромыслом подставил ей
руку и повел ее парадно через две комнаты в столовую, сохраняя во все время приятное наклоненье головы несколько набок. Служитель снял крышку с суповой чашки; все со стульями придвинулись ближе
к столу, и началось хлебанье супа.
Он, глубоко вздохнув и как бы чувствуя, что мало будет участия со стороны Константина Федоровича и жестковато его сердце, подхватил под
руку Платонова и пошел с ним вперед, прижимая крепко его
к груди своей. Костанжогло и Чичиков остались позади и, взявшись под
руки, следовали за ними в отдалении.
Тут только, оглянувшись вокруг себя, он заметил, что они ехали прекрасною рощей; миловидная березовая ограда тянулась у них справа и слева. Между дерев мелькала белая каменная церковь. В конце улицы показался господин, шедший
к ним навстречу, в картузе, с суковатой палкой в
руке. Облизанный аглицкий пес на высоких ножках бежал перед ним.
Проворный пес, именем Азор, облобызавши Ярба, подбежал
к Платонову, лизнул проворным языком ему
руки, вскочил на грудь Чичикова с намереньем лизнуть его в губы, но не достал и, оттолкнутый им, побежал снова
к Платонову, пробуя лизнуть его хоть в ухо.
Тот было разревелся; но, однако же, Чичикову удалось словами: «Агу, агу, душенька!» — пощелкиваньем пальцев и сердоликовой печаткой от часов переманить его на
руки к себе.
Взявши его
к себе на
руки, начал он приподымать его кверху и тем возбудил в ребенке приятную усмешку, которая очень обрадовала обоих родителей.
Ставши спиной
к товарам и лицом
к покупателю, купец, с обнаженной головою и шляпой на отлете, еще раз приветствовал Чичикова. Потом надел шляпу и, приятно нагнувшись, обеими же
руками упершись в стол, сказал так...
— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на
руки это — детей, дела; оставьте и семью вашу, и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих
руках; ведь дело идет
к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?
Не весело-то было ему с серебряного блюда перейти за простую миску: казалось-то, что и
руки ни
к чему не подымались.
— Спаситель мой! — сказал Чичиков и, схвативши вдруг его
руку, быстро поцеловал и прижал
к груди. — Бог да наградит вас за то, что посетили несчастного!
И, не в силах будучи удерживать порыва вновь подступившей
к сердцу грусти, он громко зарыдал голосом, проникнувшим толщу стен острога и глухо отозвавшимся в отдаленье, сорвал с себя атласный галстук и, схвативши
рукою около воротника, разорвал на себе фрак наваринского пламени с дымом.
— Теперь тот самый, у которого в
руках участь многих и которого никакие просьбы не в силах были умолить, тот самый бросается теперь
к ногам вашим, вас всех просит.