Неточные совпадения
Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна
была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как
есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно
было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате,
да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.
Чичиков,
будучи человек весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый, потянувши к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался
да встряхивал головою, приговаривая: «Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может
быть, и не видано
было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра,
да и то в минуту самого головоломного дела.
— Сударыня! здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, —
да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! и поверьте, не
было бы для меня большего блаженства, как жить с вами если не в одном доме, то, по крайней мере, в самом ближайшем соседстве.
—
Да что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден
был держаться обеими руками. Тут только заметил он, что Селифан подгулял.
— Ничего, ничего, — сказала хозяйка. — В какое это время вас Бог принес! Сумятица и вьюга такая… С дороги бы следовало
поесть чего-нибудь,
да пора-то ночная, приготовить нельзя.
— Душ-то в ней, отец мой, без малого восемьдесят, — сказала хозяйка, —
да беда, времена плохи, вот и прошлый год
был такой неурожай, что Боже храни.
— Ох, не припоминай его, бог с ним! — вскрикнула она, вся побледнев. — Еще третьего дня всю ночь мне снился окаянный. Вздумала
было на ночь загадать на картах после молитвы,
да, видно, в наказание-то Бог и наслал его. Такой гадкий привиделся; а рога-то длиннее бычачьих.
—
Да не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь, не говоря дурного слова, дворняжка, что лежит на сене: и сама не
ест сена, и другим не дает. Я хотел
было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью Петровну, по крайней мере, она произнесла уже почти просительным голосом...
Может
быть, станешь даже думать:
да полно, точно ли Коробочка стоит так низко на бесконечной лестнице человеческого совершенствования?
— Эх ты! — сказал Селифан. —
Да это и
есть направо: не знает, где право, где лево!
Собакевича знаешь?» — спросил он и тут же услышал, что старуха знает не только Собакевича, но и Манилова, и что Манилов
будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки; коли
есть баранья печенка, то и бараньей печенки спросит, и всего только что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит,
да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за ту же цену.
—
Да,
был бы ты без ружья, как без шапки.
—
Да ведь ты жизни не
будешь рад, когда приедешь к нему, это просто жидомор!
—
Да, хорошая
будет собака.
«А что ж, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в самом деле к Ноздреву. Чем же он хуже других, такой же человек,
да еще и проигрался. Горазд он, как видно, на все, стало
быть, у него даром можно кое-что выпросить».
—
Да когда же этот лес сделался твоим? — спросил зять. — Разве ты недавно купил его? Ведь он не
был твой.
—
Да ведь ты
был в то время на ярмарке.
Потом
пили какой-то бальзам, носивший такое имя, которое даже трудно
было припомнить,
да и сам хозяин в другой раз назвал его уже другим именем.
—
Да, брат, поеду, извини, что не могу остаться. Душой рад бы
был, но не могу.
— Ну
да ведь я знаю тебя: ведь ты большой мошенник, позволь мне это сказать тебе по дружбе! Ежели бы я
был твоим начальником, я бы тебя повесил на первом дереве.
—
Да мне хочется, чтобы у тебя
были собаки. Послушай, если уж не хочешь собак, так купи у меня шарманку, чудная шарманка; самому, как честный человек, обошлась в полторы тысячи: тебе отдаю за девятьсот рублей.
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал, что продаст,
да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
—
Да ведь это не в банк; тут никакого не может
быть счастья или фальши: все ведь от искусства; я даже тебя предваряю, что я совсем не умею играть, разве что-нибудь мне дашь вперед.
Здесь Чичиков, не дожидаясь, что
будет отвечать на это Ноздрев, скорее за шапку
да по-за спиною капитана-исправника выскользнул на крыльцо, сел в бричку и велел Селифану погонять лошадей во весь дух.
Даже колодец
был обделан в такой крепкий дуб, какой идет только на мельницы
да на корабли.
—
Да, я не
был тогда у председателя, — отвечал Собакевич.
— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и
есть порядочный человек: прокурор;
да и тот, если сказать правду, свинья.
—
Да знаете ли, из чего это все готовится? вы
есть не станете, когда узнаете.
— А что ж, душенька, так у них делается, я не виноват, так у них у всех делается. Все что ни
есть ненужного, что Акулька у нас бросает, с позволения сказать, в помойную лохань, они его в суп!
да в суп! туда его!
—
Да, конечно, мертвые, — сказал Собакевич, как бы одумавшись и припомнив, что они в самом деле
были уже мертвые, а потом прибавил: — Впрочем, и то сказать: что из этих людей, которые числятся теперь живущими? Что это за люди? Мухи, а не люди.
—
Да вот вы же покупаете, стало
быть, нужен.
— Ну, нечего с вами делать, извольте! Убыток,
да уж нрав такой собачий: не могу не доставить удовольствия ближнему. Ведь, я чай, нужно и купчую совершить, чтоб все
было в порядке.
Да вот теперь у тебя под властью мужики: ты с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому что они твои, тебе же
будет хуже; а тогда бы у тебя
были чиновники, которых бы ты сильно пощелкивал, смекнувши, что они не твои же крепостные, или грабил бы ты казну!
— Не знаю, как вам дать, я не взял с собою денег.
Да, вот десять рублей
есть.
—
Да уж само собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать; что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили; прошу и вперед не забывать: коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести. Может
быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.
Какую-то особенную ветхость заметил он на всех деревенских строениях: бревно на избах
было темно и старо; многие крыши сквозили, как решето; на иных оставался только конек вверху
да жерди по сторонам в виде ребр.
На старшую дочь Александру Степановну он не мог во всем положиться,
да и
был прав, потому что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть какого кавалерийского полка, и обвенчалась с ним где-то наскоро в деревенской церкви, зная, что отец не любит офицеров по странному предубеждению, будто бы все военные картежники и мотишки.
Он уже позабывал сам, сколько у него
было чего, и помнил только, в каком месте стоял у него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам сделал наметку, чтобы никто воровским образом ее не
выпил,
да где лежало перышко или сургучик.
—
Да мы вот как сделаем: мы совершим на них купчую крепость, как бы они
были живые и как бы вы их мне продали.
— Поставь самовар, слышишь,
да вот возьми ключ
да отдай Мавре, чтобы пошла в кладовую: там на полке
есть сухарь из кулича, который привезла Александра Степановна, чтобы подали его к чаю!..
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает, может
быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить
да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
—
Пили уже и
ели! — сказал Плюшкин. —
Да, конечно, хорошего общества человека хоть где узнаешь: он не
ест, а сыт; а как эдакой какой-нибудь воришка,
да его сколько ни корми… Ведь вот капитан — приедет: «Дядюшка, говорит, дайте чего-нибудь
поесть!» А я ему такой же дядюшка, как он мне дедушка. У себя дома
есть, верно, нечего, так вот он и шатается!
Да, ведь вам нужен реестрик всех этих тунеядцев? Как же, я, как знал, всех их списал на особую бумажку, чтобы при первой подаче ревизии всех их вычеркнуть.
— В город?
Да как же?.. а дом-то как оставить? Ведь у меня народ или вор, или мошенник: в день так оберут, что и кафтана не на чем
будет повесить.
—
Да кого же знакомого? Все мои знакомые перемерли или раззнакомились. Ах, батюшка! как не иметь, имею! — вскричал он. — Ведь знаком сам председатель, езжал даже в старые годы ко мне, как не знать! однокорытниками
были, вместе по заборам лазили! как не знакомый? уж такой знакомый! так уж не к нему ли написать?
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу
будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана
да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут, то,
будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
— Как же, а я приказал самовар. Я, признаться сказать, не охотник до чаю: напиток дорогой,
да и цена на сахар поднялась немилосердная. Прошка! не нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь: пусть его положит на то же место, или нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка,
да благословит вас Бог, а письмо-то председателю вы отдайте.
Да! пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же!
были с ним однокорытниками!
Плохо ли вам
было у Плюшкина или просто, по своей охоте, гуляете по лесам
да дерете проезжих?
— Где ж твой пашпорт?“ — „Он у меня
был, — говоришь ты проворно, —
да, статься может, видно, как-нибудь дорогой пообронил его“.