Неточные совпадения
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова
в то
время, когда он рассматривал общество, и следствием этого
было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат,
в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Хотя почтмейстер
был очень речист, но и тот, взявши
в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все
время игры.
Но обо всем этом читатель узнает постепенно и
в свое
время, если только
будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело.
Это займет, впрочем, не много
времени и места, потому что не много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то
есть что Петрушка ходил
в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы.
Что думал он
в то
время, когда молчал, — может
быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек
в то
время, когда барин ему дает наставление.
Хотя
время,
в продолжение которого они
будут проходить сени, переднюю и столовую, несколько коротковато, но попробуем, не успеем ли как-нибудь им воспользоваться и сказать кое-что о хозяине дома.
В иной комнате и вовсе не
было мебели, хотя и
было говорено
в первые дни после женитьбы: «Душенька, нужно
будет завтра похлопотать, чтобы
в эту комнату хоть на
время поставить мебель».
— Больше
в деревне, — отвечал Манилов. — Иногда, впрочем, приезжаем
в город для того только, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь, знаете, если
будешь все
время жить взаперти.
— Сударыня! здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность
времени, проведенного с вами! и поверьте, не
было бы для меня большего блаженства, как жить с вами если не
в одном доме, то, по крайней мере,
в самом ближайшем соседстве.
— Ничего, ничего, — сказала хозяйка. —
В какое это
время вас Бог принес! Сумятица и вьюга такая… С дороги бы следовало
поесть чего-нибудь, да пора-то ночная, приготовить нельзя.
Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко, что подошедший
в это
время к окну индейский петух — окно же
было очень близко от земли — заболтал ему что-то вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно «желаю здравствовать», на что Чичиков сказал ему дурака.
— Душ-то
в ней, отец мой, без малого восемьдесят, — сказала хозяйка, — да беда,
времена плохи, вот и прошлый год
был такой неурожай, что Боже храни.
Во всю дорогу
был он молчалив, только похлестывал кнутом и не обращал никакой поучительной речи к лошадям, хотя чубарому коню, конечно, хотелось бы выслушать что-нибудь наставительное, ибо
в это
время вожжи всегда как-то лениво держались
в руках словоохотного возницы и кнут только для формы гулял поверх спин.
Для него решительно ничего не значат все господа большой руки, живущие
в Петербурге и Москве, проводящие
время в обдумывании, что бы такое
поесть завтра и какой бы обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед не иначе, как отправивши прежде
в рот пилюлю; глотающие устерс, [Устерс — устриц.] морских пауков и прочих чуд, а потом отправляющиеся
в Карлсбад или на Кавказ.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало
было сделано, и оба почти
в одно и то же
время изъявили удовольствие, что пыль по дороге
была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
— Да ведь ты
был в то
время на ярмарке.
— Эх ты, Софрон! Разве нельзя
быть в одно
время и на ярмарке и купить землю? Ну, я
был на ярмарке, а приказчик мой тут без меня и купил.
В непродолжительном
времени была принесена на стол рябиновка, имевшая, по словам Ноздрева, совершенный вкус сливок, но
в которой, к изумлению, слышна
была сивушища во всей своей силе.
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с тем чувствуя, что держать Ноздрева
было бесполезно, выпустил его руки.
В это самое
время вошел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым иметь дело
было совсем невыгодно.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем
будет веден разговор у них
в то
время, когда дворовая девка
в монистах или мальчик
в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу
в долговечном домашнем подсвечнике.
Только одни главные ворота
были растворены, и то потому, что въехал мужик с нагруженною телегою, покрытою рогожею, показавшийся как бы нарочно для оживления сего вымершего места;
в другое
время и они
были заперты наглухо, ибо
в железной петле висел замок-исполин.
Полицеймейстер, точно,
был чудотворец: как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение того
времени, как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все
было со стороны рыбного ряда.
Купец, который на рысаке
был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец
в лавке.] обыкновенно
в это
время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов
было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Многие
были не без образования: председатель палаты знал наизусть «Людмилу» Жуковского, которая еще
была тогда непростывшею новостию, и мастерски читал многие места, особенно: «Бор заснул, долина спит», и слово «чу!» так, что
в самом деле виделось, как будто долина спит; для большего сходства он даже
в это
время зажмуривал глаза.
Во
время обедни у одной из дам заметили внизу платья такое руло, [Рулó — обруч из китового уса, вшитый
в юбку.] которое растопырило его на полцеркви, так что частный пристав, находившийся тут же, дал приказание подвинуться народу подалее, то
есть поближе к паперти, чтоб как-нибудь не измялся туалет ее высокоблагородия.
В последней строке не
было размера, но это, впрочем, ничего: письмо
было написано
в духе тогдашнего
времени. Никакой подписи тоже не
было: ни имени, ни фамилии, ни даже месяца и числа.
В postscriptum [
В приписке (лат.).]
было только прибавлено, что его собственное сердце должно отгадать писавшую и что на бале у губернатора, имеющем
быть завтра,
будет присутствовать сам оригинал.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, —
есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем
в глаза и все вдруг заговорят
в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди
будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять
в то
время, когда она
будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
А между тем герою нашему готовилась пренеприятнейшая неожиданность:
в то
время, когда блондинка зевала, а он рассказывал ей кое-какие
в разные
времена случившиеся историйки, и даже коснулся
было греческого философа Диогена, показался из последней комнаты Ноздрев.
Но, как на беду,
в это
время подвернулся губернатор, изъявивший необыкновенную радость, что нашел Павла Ивановича, и остановил его, прося
быть судиею
в споре его с двумя дамами насчет того, продолжительна ли женская любовь или нет; а между тем Ноздрев уже увидал его и шел прямо навстречу.
Но
в продолжение того, как он сидел
в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему
в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и
в совершенно заснувшем городе, может
быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, —
в это
время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Гостья уже хотела
было приступить к делу и сообщить новость. Но восклицание, которое издала
в это
время дама приятная во всех отношениях, вдруг дало другое направление разговору.
Да не покажется читателю странным, что обе дамы
были не согласны между собою
в том, что видели почти
в одно и то же
время.
Есть, точно, на свете много таких вещей, которые имеют уже такое свойство: если на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно белые, а взглянет другая, выйдут красные, красные, как брусника.
В другое
время и при других обстоятельствах подобные слухи, может
быть, не обратили бы на себя никакого внимания; но город N. уже давно не получал никаких совершенно вестей.
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так что девушка бросилась
в слезы, рыдала и не могла понять ни одного слова; швейцару дан
был строжайший приказ не принимать ни
в какое
время и ни под каким видом Чичикова.
Собакевич отвечал, что Чичиков, по его мнению, человек хороший, а что крестьян он ему продал на выбор и народ во всех отношениях живой; но что он не ручается за то, что случится вперед, что если они попримрут во
время трудностей переселения
в дороге, то не его вина, и
в том властен Бог, а горячек и разных смертоносных болезней
есть на свете немало, и бывают примеры, что вымирают-де целые деревни.
На это обыкновенно замечали другие чиновники: «Хорошо тебе, шпрехен зи дейч Иван Андрейч, у тебя дело почтовое: принять да отправить экспедицию; разве только надуешь, заперши присутствие часом раньше, да возьмешь с опоздавшего купца за прием письма
в неуказанное
время или перешлешь иную посылку, которую не следует пересылать, — тут, конечно, всякий
будет святой.
Работы оставалось еще, по крайней мере, на две недели; во все продолжение этого
времени Порфирий должен
был чистить меделянскому щенку пуп особенной щеточкой и мыть его три раза на день
в мыле.
Не откладывая, принялся он немедленно за туалет, отпер свою шкатулку, налил
в стакан горячей воды, вынул щетку и мыло и расположился бриться, чему, впрочем, давно
была пора и
время, потому что, пощупав бороду рукою и взглянув
в зеркало, он уже произнес: «Эк какие пошли писать леса!» И
в самом деле, леса не леса, а по всей щеке и подбородку высыпал довольно густой посев.
В это
время, когда экипаж
был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как,
в чем и на чем ехал, считая числом, сколько
было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши им не признаваться и не кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся
в кожаных занавесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
Все мысли их
были сосредоточены
в это
время в самих себе: они думали, каков-то
будет новый генерал-губернатор, как возьмется за дело и как примет их.
Потом
в продолжение некоторого
времени пустился на другие спекуляции, именно вот какие: накупивши на рынке съестного, садился
в классе возле тех, которые
были побогаче, и как только замечал, что товарища начинало тошнить, — признак подступающего голода, — он высовывал ему из-под скамьи будто невзначай угол пряника или булки и, раззадоривши его, брал деньги, соображаяся с аппетитом.
Во все
время пребывания
в училище
был он на отличном счету и при выпуске получил полное удостоение во всех науках, аттестат и книгу с золотыми буквами за примерное прилежание и благонадежное поведение.
В это же
время был выгнан из училища за глупость или другую вину бедный учитель, любитель тишины и похвального поведения.
Но так как все же он
был человек военный, стало
быть, не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько
времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться ко всему, втерлись к нему
в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился
в руках еще больших мошенников, которых он вовсе не почитал такими; даже
был доволен, что выбрал наконец людей как следует, и хвастался не
в шутку тонким уменьем различать способности.
Все, что ни
было под начальством его, сделалось страшными гонителями неправды; везде, во всех делах они преследовали ее, как рыбак острогой преследует какую-нибудь мясистую белугу, и преследовали ее с таким успехом, что
в скором
времени у каждого очутилось по нескольку тысяч капиталу.
В это
время обратились на путь истины многие из прежних чиновников и
были вновь приняты на службу.
Две, три должности должен он
был переменить
в самое короткое
время.
И
в то
время, когда обыскиваемые бесились, выходили из себя и чувствовали злобное побуждение избить щелчками приятную его наружность, он, не изменяясь ни
в лице, ни
в вежливых поступках, приговаривал только: «Не угодно ли вам
будет немножко побеспокоиться и привстать?» Или: «Не угодно ли вам
будет, сударыня, пожаловать
в другую комнату? там супруга одного из наших чиновников объяснится с вами».
В непродолжительное
время не
было от него никакого житья контрабандистам.
Правда,
в таком характере
есть уже что-то отталкивающее, и тот же читатель, который на жизненной своей дороге
будет дружен с таким человеком,
будет водить с ним хлеб-соль и проводить приятно
время, станет глядеть на него косо, если он очутится героем драмы или поэмы.