Неточные совпадения
Сверх
любви участвует здесь сокровенный ужас при виде
тех событий, которым повелел Бог совершиться в земле, назначенной быть нашим отечеством, прозрение прекрасного нового здания, которое покамест не для всех видимо зиждется и которое может слышать всеслышащим ухом поэзии поэт или же такой духовидец, который уже может в зерне прозревать его плод.
Но перейдем к другому предмету, где также слышится у наших поэтов
тот высокий лиризм, о котором идет речь,
то есть —
любви к царю.
Но Пушкина остановило еще высшее значение
той же власти, которую вымолило у небес немощное бессилие человечества, вымолило ее криком не о правосудии небесном, перед которым не устоял бы ни один человек на земле, но криком о небесной
любви Божией, которая бы все умела простить нам — и забвенье долга нашего, и самый ропот наш, — все, что не прощает на земле человек, чтобы один затем только собрал свою власть в себя самого и отделился бы от всех нас и стал выше всего на земле, чтобы чрез
то стать ближе равно ко всем, снисходить с вышины ко всему и внимать всему, начиная от грома небес и лиры поэта до незаметных увеселений наших.
Все к
тому ведет, чтобы вызвать в государях высшую, Божескую
любовь к народам.
Эти крики усилятся наконец до
того, что разорвется от жалости и бесчувственное сердце, и сила еще доселе небывалого сострадания вызовет силу другой, еще доселе небывалой
любви.
Из нас, людей частных, возыметь такую
любовь во всей силе никто не возможет; она останется в идеях и в мыслях, а не в деле; могут проникнуться ею вполне одни только
те, которым уже постановлено в непременный закон полюбить всех, как одного человека.
Всё полюбивши в своем государстве, до единого человека всякого сословья и званья, и обративши все, что ни есть в нем, как бы в собственное тело свое, возболев духом о всех, скорбя, рыдая, молясь и день и ночь о страждущем народе своем, государь приобретет
тот всемогущий голос
любви, который один только может быть доступен разболевшемуся человечеству и которого прикосновенье будет не жестко его ранам, который один может только внести примиренье во все сословия и обратить в стройный оркестр государство.
Там только исцелится вполне народ, где постигнет монарх высшее значенье свое — быть образом
Того на земле, Который Сам есть
любовь.
Повторяю, простой
любви не стало бы на
то, чтобы облечь такою суровою трезвостью их звуки: для этого потребно полное и твердое убеждение разума, а не одно безотчетное чувство
любви, иначе звуки их вышли бы мягкими, как у тебя в прежних твоих молодых сочинениях, когда ты предавался чувству одной только любящей души своей.
Гнева — противу
того, что губит человека,
любви — к бедной душе человека, которую губят со всех сторон и которую губит он сам.
Я не любил никогда моих дурных качеств, и если бы небесная
любовь Божья не распорядила так, чтобы они открывались передо мною постепенно и понемногу, наместо
того чтобы открыться вдруг и разом перед моими глазами, в
то время как я не имел еще никакого понятия о всей неизмеримости Его бесконечного милосердия, — я бы повесился.
Нет, если вы действительно полюбите Россию, у вас пропадет тогда сама собой
та близорукая мысль, которая зародилась теперь у многих честных и даже весьма умных людей,
то есть, будто в теперешнее время они уже ничего не могут сделать для России и будто они ей уже не нужны совсем; напротив, тогда только во всей силе вы почувствуете, что
любовь всемогуща и что с ней возможно все сделать.
И если я приобрел наконец
любовь к людям не мечтательную, но существенную, так это все же наконец от
того же самого, что всматривался я побольше во всякие мерзости.
Художники наши благородны, и если бы они узнали все
то, что вытерпел бедный Иванов из-за своего беспримерного самоотверженья и
любви к труду, рискуя действительно умереть с голоду, они бы с ним поделились братски своими собственными деньгами, а не
то чтобы внушать другим такое жестокое дело.
К причинам, побудившим взяться с новою силою за труд, присоединилась еще и мысль, — если удостоит меня Бог сделаться, точно, человеком близким для многих людей и достойным, точно,
любви всех
тех, которых люблю, — сказать им: «Не забывайте же, меня бы не было, может быть, на свете, если б не государь».
Кто требует платежа за
любовь свою,
тот подл и далеко не христианин.
Пушкин слышал значенье свое лучше
тех, которые задавали ему запросы, и с
любовью исполнял его.
Эта безумная
любовь к своему детищу есть наша сильная русская
любовь, которая в человеке, потерявшем свое достоинство, выразилась в таком извращенном виде, в таком чудном соединении с тиранством, — так что, чем более она любит свое дитя,
тем более ненавидит все, что не есть ее дитя.
Его неуклюжая природа, не получив на свою долю никаких сильных и неистовых страстей, обратилась в какую-то более спокойную, в своем роде художественную
любовь к скотине наместо человека: свиньи сделались для него
то же, что для любителя искусств картинная галерея.
Не меньше замечательный также тип и старуха Хлёстова, жалкая смесь пошлости двух веков, удержавшая из старинных времен только одно пошлое, с притязаньями на уваженье от нового поколенья, с требованьями почтенья к себе от
тех самых людей, которых сама презирает, готовая выбранить вслух и встречного и поперечного за
то только, что не так к ней сел или перед нею оборотился, ни к чему не питающая никакой
любви и никакого уваженья, но покровительница арапчонок, мосек и людей вроде Молчалина, — словом, старуха дрянь в полном смысле этого слова.
Может быть, с окончанием этой повести, которая есть его лучшее стихотворение, отделался бы он от самого духа и вместе с ним и от безотрадного своего состояния (приметы
тому уже сияют в стихотвореньях «Ангел», «Молитва» и некоторых других), если бы только сохранилось в нем самом побольше уваженья и
любви к своему таланту.
Может быть, одной капли
любви к нему было достаточно для
того, чтобы возвратить его на прямой путь.
Будто уже до
того окаменела в нем природа, что никакое чувство не могло в нем пошевелиться, когда и разбойник благодарен за
любовь, когда и зверь помнит ласкавшую его руку!
Что есть много в коренной природе нашей, нами позабытой, близкого закону Христа, — доказательство
тому уже
то, что без меча пришел к нам Христос, и приготовленная земля сердец наших призывала сама собой Его слово, что есть уже начала братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратанье людей было у нас родней даже и кровного братства, что еще нет у нас непримиримой ненависти сословья противу сословья и
тех озлобленных партий, какие водятся в Европе и которые поставляют препятствие непреоборимое к соединению людей и братской
любви между ними, что есть, наконец, у нас отвага, никому не сродная, и если предстанет нам всем какое-нибудь дело, решительно невозможное ни для какого другого народа, хотя бы даже, например, сбросить с себя вдруг и разом все недостатки наши, все позорящее высокую природу человека,
то с болью собственного тела, не пожалев самих себя, как в двенадцатом году, не пожалев имуществ, жгли домы свои и земные достатки, так рванется у нас все сбрасывать с себя позорящее и пятнающее нас, ни одна душа не отстанет от другой, и в такие минуты всякие ссоры, ненависти, вражды — все бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия — один человек.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно //
Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — //
Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, //
Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.