Неточные совпадения
Был вечер в Аничковом дворце, один из
тех вечеров, к которым, как известно, приглашались одни избранные из нашего
общества.
Частое повторение высокодраматических сочинений,
то есть
тех истинно классических пьес, где обращено вниманье на природу и душу человека, станет необходимо укреплять
общество в правилах более недвижных, заставит нечувствительно характеры более устоиваться в самих себе, тогда как все это наводнение пустых и легких пьес, начиная с водевилей и недодуманных драм до блестящих балетов и даже опер, их только разбрасывает, рассеивает, становит легким и ветреным
общество.
Односторонние люди и притом фанатики — язва для
общества, беда
той земле и государству, где в руках таких людей очутится какая-либо власть.
Сверх собственного взгляда своего всяк человек, с
того места или ступеньки в
обществе, на которую поставили его должность, званье и образованье, имеет случай видеть
тот же предмет с такой стороны, с которой, кроме его, никто другой не может видеть.
Вы можете оказать большую услугу духовенству
тех городов, через которые будете проезжать, познакомив их лучше с
обществом, среди которого они живут, введя их в познание
тех вещей и проделок, о которых не говорит вовсе на исповеди нынешний человек, считая их долженствующими быть вне христианской жизни.
Сказать честному, но близорукому богачу, что он, убирая свой дом и заводя у себя все на барскую ногу, вредит соблазном, поселяя в другом, менее богатом, такое же желание, который из-за
того, чтобы не отстать от него, разоряет не только собственное, но и чуждое имущество, грабит и пускает по миру людей; да вслед за этим и представить ему одну из
тех ужасных картин голода внутри России, от которых дыбом поднимется у него волос и которых, может быть, не случилось бы, если бы не стал он жить на барскую ногу, да задавать тон
обществу и кружить головы другим.
Тот же самый город, для которого, вы полагаете, ничего невозможно сделать, —
то же самое
общество, которое вы считаете испорченным навеки.
Это нужно особенно для художников молодых и выступающих на поприще художества, чтобы не думали они о
том, как заводить галстучки да сертучки да делать долги для поддержанья какого-то веса в
обществе; чтобы знали вперед, что подкрепленье и помощь со стороны правительства ожидают только
тех, которые уже не помышляют о сертучках да о пирушках с товарищами, но отдались своему делу, как монах монастырю.
Другому повелено быть передовою, возбуждающею силою
общества во всех его благородных и высших движениях — и на
то дан ему лирический талант.
Уже в
то время, когда Ломоносов настроивал свою лиру на высокий лирический лад, князь Кантемир находил пищу для сатиры и хлестал ею глупости едва начинавшегося
общества.
Он даже вольнодумец, если соберется с подобными себе стариками, и в
то же время готов не допустить на выстрел к столицам молодых вольнодумцев, именем которых честит всех, кто не подчинился принятым светским обычаям их
общества.
В существе своем это одно из
тех выветрившихся лиц, в которых, при всем их светском comme il faut, не осталось ровно ничего, которые своим пребываньем в столице и службой так же вредны
обществу, как другие ему вредны своею неслужбой и огрубелым пребываньем в деревне.
Не меньше замечателен третий тип: глупый либерал Репетилов, рыцарь пустоты во всех ее отношениях, рыскающий по ночным собраньям, радующийся, как Бог весть какой находке, когда удается ему пристегнуться к какому-нибудь
обществу, которое шумит о
том, чего он не понимает, чего и рассказать даже не умеет, но которого бредни слушает он с чувством, в уверенности, что попал наконец на настоящую дорогу и что тут кроется действительно какое-то общественное дело, которое хотя еще не созрело, но как раз созреет, если только о нем пошумят побольше, станут почаще собираться по ночам да позадористей между собою спорить.
Даже
то лицо, которое взято, по-видимому, в образец,
то есть сам Чацкий, показывает только стремленье чем-то сделаться, выражает только негодованье противу
того, что презренно и мерзко в
обществе, но не дает в себе образца
обществу.
Попавши с самого начала в круг
того общества, которое справедливо можно было назвать временным и переходным, которое, как бедное растение, сорвавшееся с родной почвы, осуждено было безрадостно носиться по степям, слыша само, что не прирасти ему ни к какой другой почве и его жребий — завянуть и пропасть, — он уже с ранних пор стал выражать
то раздирающее сердце равнодушие ко всему, которое не слышалось еще ни у одного из наших поэтов.
Она была почти незнаема и неведома нашим
обществом, которое в
то время воспитывалось другим воспитанием — под влиянием гувернеров французских, немецких, английских, под влияньем выходцев из всех стран, всех возможных сословий, с различными образами мыслей, правил и направлений.
Если и пробивалась она к
обществу,
то какими-то незаконными и проселочными дорогами: или счастливо написанная музыка заносила в гостиную какое-нибудь стихотворное произведенье; или же плод незрелой молодости поэта, ничтожное и слабое его произведение, но отвечавшее каким-нибудь чужеземно-вольнодумным мыслям, занесенным в голову
общества чужеземными воспитателями, бывало причиной, что
общество узнавало о существованье среди его поэта.
Как бы слыша, что ее участь не для современного
общества, неслась она все время свыше
общества; если ж и опускалась к нему,
то разве затем только, чтобы хлестнуть его бичом сатиры, а не передавать его жизнь в образец потомству.
В нем все тоны и оттенки, все переходы звуков от самых твердых до самых нежных и мягких; он беспределен и может, живой, как жизнь, обогащаться ежеминутно, почерпая, с одной стороны, высокие слова из языка церковно-библейского, а с другой стороны — выбирая на выбор меткие названья из бесчисленных своих наречий, рассыпанных по нашим провинциям, имея возможность, таким образом, в одной и
той же речи восходить до высоты, не доступной никакому другому языку, и опускаться до простоты, ощутительной осязанью непонятливейшего человека, — язык, который сам по себе уже поэт и который недаром был на время позабыт нашим лучшим
обществом: нужно было, чтобы выболтали мы на чужеземных наречьях всю дрянь, какая ни пристала к нам вместе с чужеземным образованьем, чтобы все
те неясные звуки, неточные названья вещей — дети мыслей невыяснившихся и сбивчивых, которые потемняют языки, — не посмели бы помрачить младенческой ясности нашего языка и возвратились бы мы к нему уже готовые мыслить и жить своим умом, а не чужеземным.
Неточные совпадения
Тогда — не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому ль, что в высшем свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за
то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми был замечен // И мог бы в
обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Получив же в свое распоряжение все, в
ту же минуту дал знать
обществу, сказавши: «Теперь пора».
И пишет суд: препроводить тебя из Царевококшайска в тюрьму такого-то города, а
тот суд пишет опять: препроводить тебя в какой-нибудь Весьегонск, и ты переезжаешь себе из тюрьмы в тюрьму и говоришь, осматривая новое обиталище: „Нет, вот весьегонская тюрьма будет почище: там хоть и в бабки, так есть место, да и
общества больше!“ Абакум Фыров! ты, брат, что? где, в каких местах шатаешься?
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего
общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над
тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Но как ни исполнен автор благоговения к
тем спасительным пользам, которые приносит французский язык России, как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего высшего
общества, изъясняющегося на нем во все часы дня, конечно, из глубокого чувства любви к отчизне, но при всем
том никак не решается внести фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму.