Неточные совпадения
По многим причинам, которые мне объявлять не нужно, я не хотел этого, не продавал никому права на его публичное издание и отказывал всем книгопродавцам, доселе приступавшим ко мне с предложеньями, и только в таком случае предполагал себе это позволить, если бы помог мне
Бог совершить тот труд, которым мысль моя была занята во всю жизнь мою, и притом так совершить его, чтобы все мои соотечественники сказали в один голос, что я честно исполнил свое дело, и даже пожелали бы узнать черты лица того
человека, который до времени работал в тишине и не хотел пользоваться незаслуженной известностью.
Оно есть высший подарок
Бога человеку.
Он здесь увидит только доказательство того, как трудно
человеку самому, без пророков и без откровения свыше, дойти до того, чтобы узнать
Бога в истинном виде, и в каких нелепых видах станет он представлять себе лик Его, раздробивши единство и единосилие на множество образов и сил.
Словом, многобожие оставит он в сторону, а извлечет из «Одиссеи» то, что ему следует из нее извлечь, — то, что ощутительно в ней видимо всем, что легло в дух ее содержания и для чего написана сама «Одиссея», то есть, что
человеку везде, на всяком поприще, предстоит много бед, что нужно с ними бороться, — для того и жизнь дана
человеку, — что ни в каком случае не следует унывать, как не унывал и Одиссей, который во всякую трудную и тяжелую минуту обращался к своему милому сердцу, не подозревая сам, что таковым внутренним обращением к самому себе он уже творил ту внутреннюю молитву
Богу, которую в минуты бедствий совершает всякий
человек, даже не имеющий никакого понятия о
Боге.
Нужно, чтобы он говорил стоящему среди света
человеку с какого-то возвышенного места, чтобы не его присутствие слышал в это время
человек, но присутствие Самого
Бога, внимающего равно им обоим, и слышался бы обоюдный страх от Его незримого присутствия.
Тот из
людей, на рамена которого обрушилась судьба миллионов его собратий, кто страшною ответственностью за них пред
Богом освобожден уже от всякой ответственности пред
людьми, кто болеет ужасом этой ответственности и льет, может быть, незримо такие слезы и страждет такими страданьями, о которых и помыслить не умеет стоящий внизу
человек, кто среди самих развлечений слышит вечный, неумолкаемо раздающийся в ушах клик Божий, неумолкаемо к нему вопиющий, — тот может быть уподоблен древнему боговидцу, может, подобно ему, разбить листы своей скрыжали, проклявши ветрено-кружащееся племя, которое, наместо того чтобы стремиться к тому, к чему все должно стремиться на земле, суетно скачет около своих же, от себя самих созданных кумиров.
Друг мой, храни вас
Бог от односторонности: с нею всюду
человек произведет зло: в литературе, на службе, в семье, в свете, словом — везде.
Друг мой! мы призваны в мир не затем, чтобы истреблять и разрушать, но, подобно Самому
Богу, все направлять к добру, — даже и то, что уже испортил
человек и обратил во зло.
Попрекни же прежде всего сильным лирическим упреком умных, но унывших
людей. Проймешь их, если покажешь им дело в настоящем виде, то есть, что
человек, предавшийся унынию, есть дрянь во всех отношениях, каковы бы ни были причины уныния, потому что унынье проклято
Богом. Истинно русского
человека поведешь на брань даже и против уныния, поднимешь его превыше страха и колебаний земли, как поднял поэта в своем «Землетрясении».
В первом случае
человек, по крайней мере, увидит свою презренность, подлое ничтожество свое и вспомнит невольно о
Боге, возносящем и выводящем все из глубины ничтожества; в последнем же случае он убежит от самого себя прямо в руки к черту, отцу самонадеянности, дымным надмением своих доблестей надмевающему
человеку.
Не подобьтесь в этом случае мертвому закону, но живому
Богу, Который всеми бичами несчастий поражает
человека, но не оставляет его до самого конца его жизни.
Оттого
Бог и ума нам не дает; оттого и будущее висит у нас у всех точно на воздухе: слышат некоторые, что оно хорошо, благодаря некоторым передовым
людям, которые тоже услышали его чутьем и еще не проверили законным арифметическим выводом; но как достигнуть до этого будущего, никто не знает.
Потом скажи им, что заставляешь их трудиться и работать вовсе не потому, чтобы нужны были тебе деньги на твои удовольствия, и в доказательство тут же сожги ты перед ними ассигнации, чтобы они видели действительно, что деньги тебе нуль, но что потому ты заставляешь их трудиться, что
Богом повелено
человеку трудом и потом снискивать себе хлеб, и прочти им тут же это в Святом Писании, чтобы они это видели.
А привыкнувши к тебе, он от тебя нечувствительно наберется познания вещей, и познания
человека, и много всякого добра, потому что в тебе, слава
Богу, всего этого довольно, и ты умеешь так ясно и хорошо выражаться, что всяк невольно усвояет себе не только твои мысли, но даже и образ их выраженья, и самые слова твои.
Земля, море,
человек, лягушка, драка и пирушка
людей, игра в карты и моленье
Богу, словом, все может достаться ему легко, будь только он талантливый художник да поучись в академии.
Иванов просил у
Бога, чтобы огнем благодати испепелил в нем ту холодную черствость, которою теперь страждут многие наилучшие и наидобрейшие
люди, и вдохновил бы его так изобразить это обращение, чтобы умилился и нехристианин, взглянувши на его картину; а его в это время укоряли даже знавшие его
люди, даже приятели, думая, что он просто ленится, и помышляли сурьезно о том, нельзя ли голодом и отнятием всех средств заставить его кончить картину.
Не думайте, чтобы легко было изъясниться с
людьми во время переходного состоянья душевного, когда, по воле
Бога, начнется переработка в собственной природе
человека.
К причинам, побудившим взяться с новою силою за труд, присоединилась еще и мысль, — если удостоит меня
Бог сделаться, точно,
человеком близким для многих
людей и достойным, точно, любви всех тех, которых люблю, — сказать им: «Не забывайте же, меня бы не было, может быть, на свете, если б не государь».
Нет, храни
Бог в эти минуты переходного состоянья душевного пробовать объяснять себя какому-нибудь
человеку; нужно бежать к одному
Богу, и ни к кому более.
У
Бога можно все вымолить, даже и крепость, которую, как известно, никакими средствами не может достать бессильный и слабый
человек.
Выведите ясно первому, как он сам был тому виной, что другой его обидел, а второму — как он вдвойне виноват и пред
Богом, и пред
людьми; одного укорите, зачем не простил своему брату, как повелел Христос, а другого попрекните, зачем он обидел Самого Христа в своем брате; а обоим вместе дайте выговор за то, что не примирились сами собой и пришли на суд, и возьмите слово с обоих исповедаться непременно попу на исповеди во всем.
Правосудие у нас могло бы исполняться лучше, нежели во всех других государствах, потому что из всех народов только в одном русском заронилась эта верная мысль, что нет
человека правого и что прав один только
Бог.
Моли
Бога о том, чтобы случилось это потрясенье, чтобы встретилась тебе какая-нибудь невыносимейшая неприятность на службе, чтобы нашелся такой
человек, который сильно оскорбил бы тебя и опозорил так в виду всех, что от стыда не знал бы ты, куда сокрыться, и разорвал бы за одним разом все чувствительнейшие струны твоего самолюбья.
Не объявляя его никому, вы расспросите всякого замечательного офицера, как бы он поступил на вашем месте; вы не оставите неуслышанным ни одного мнения, ни даже совета от кого бы то ни было, хотя бы от стоящего на низком месте, зная, что иногда
Бог может внушить и простому
человеку умное мнение.
О долге
человека можно так разговориться, что обоим покажется, как бы они беседуют с ангелами в присутствии Самого
Бога.
Все становится у него отдельной картиной; все предметы его; изо всего, как ничтожного так и великого, он исторгает одну электрическую искру того поэтического огня, который присутствует во всяком творенье
Бога, — его высшую сторону, знакомую только поэту, не делая из нее никакого примененья к жизни в потребность
человеку, не обнаруживая никому, зачем исторгнута эта искра, не подставляя к ней лестницы ни для кого из тех, которые глухи к поэзии.
Полюби потребное и нужное душе с такою силою, как полюбил прежде хмель юности своей, — и вдруг подымутся твои мысли наравне со стихом, раздастся огнедышащее слово: изобразишь нам ту же пошлость болезненной жизни своей, но изобразишь так, что содрогнется
человек от проснувшихся железных сил своих и возблагодарит
Бога за недуг, давший ему это почувствовать.
Поэзия наша звучала не для современного ей времени, но чтобы, — если настанет наконец то благодатное время, когда мысль о внутреннем построении
человека в таком образе, в каком повелел ему состроиться
Бог из самородных начал земли своей, сделается наконец у нас общею по всей России и равно желанною всем, — то чтобы увидели мы, что есть действительно в нас лучшего, собственно нашего, и не позабыли бы его вместить в свое построение.
Бог весть, может быть, иной совсем был не рожден бесчестным
человеком; может быть, бедная душа его, бессильная сражаться с соблазнами, просила и молила о помощи и готова была облобызать руки и ноги того, кто, подвигнутый жалостью душевной, поддержал бы ее на краю пропасти.
Во всем он усумнится: в сердце
человека, которого несколько лет знал, в правде, в
Боге усумнится, но не усумнится в своем уме.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы
людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил
Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким
человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в
люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава
богу, народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», —
Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной
человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те,
бог весть, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо
человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.