Неточные совпадения
— Столетней! — подхватила пожилая красавица. — Нечестивец! поди умойся наперед! Сорванец негодный! Я не видала
твоей матери, но знаю,
что дрянь! и отец дрянь! и тетка дрянь! Столетней!
что у него молоко еще на губах…
— Ну, Солопий, вот, как видишь, я и дочка
твоя полюбили друг друга так,
что хоть бы и навеки жить вместе.
— Все, однако же, я не вижу в нем ничего худого; парень хоть куда! Только разве
что заклеил на миг образину
твою навозом.
Случится, ночью выйдешь за чем-нибудь из хаты, вот так и думаешь,
что на постеле
твоей уклался спать выходец с того света.
«Слушай, паноче! — загремел он ему в ответ, — знай лучше свое дело,
чем мешаться в чужие, если не хочешь, чтобы козлиное горло
твое было залеплено горячею кутьею!»
Что делать с окаянным?
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!»
Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец
твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с
твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так
что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
— Знаю, — продолжал высокий человек, — Левко много наговорил тебе пустяков и вскружил
твою голову (тут показалось парубку,
что голос незнакомца не совсем незнаком и как будто он когда-то его слышал). Но я дам себя знать Левку! — продолжал все так же незнакомец. — Он думает,
что я не вижу всех его шашней. Попробует он, собачий сын, каковы у меня кулаки.
— Скажи, пожалуйста, — с такими словами она приступила к нему, — ты не свихнул еще с последнего ума? Была ли в одноглазой башке
твоей хоть капля мозгу, когда толкнул ты меня в темную комору? счастье,
что не ударилась головою об железный крюк. Разве я не кричала тебе,
что это я? Схватил, проклятый медведь, своими железными лапами, да и толкает! Чтоб тебя на том свете толкали черти!..
— Добро ты, одноглазый сатана! — вскричала она, приступив к голове, который попятился назад и все еще продолжал ее мерять своим глазом. — Я знаю
твой умысел: ты хотел, ты рад был случаю сжечь меня, чтобы свободнее было волочиться за дивчатами, чтобы некому было видеть, как дурачится седой дед. Ты думаешь, я не знаю, о
чем говорил ты сего вечера с Ганною? О! я знаю все. Меня трудно провесть и не
твоей бестолковой башке. Я долго терплю, но после не прогневайся…
—
Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все,
что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего,
что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами». — «Не хочу, — сказал бы я царю, — ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего
твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!»
— Видишь, какой ты! Только отец мой сам не промах. Увидишь, когда он не женится на
твоей матери, — проговорила, лукаво усмехнувшись, Оксана. — Однако ж дивчата не приходят…
Что б это значило? Давно уже пора колядовать. Мне становится скучно.
Черт всплеснул руками и начал от радости галопировать на шее кузнеца. «Теперь-то попался кузнец! — думал он про себя, — теперь-то я вымещу на тебе, голубчик, все
твои малеванья и небылицы, взводимые на чертей!
Что теперь скажут мои товарищи, когда узнают,
что самый набожнейший из всего села человек в моих руках?» Тут черт засмеялся от радости, вспомнивши, как будет дразнить в аде все хвостатое племя, как будет беситься хромой черт, считавшийся между ними первым на выдумки.
— Помилуй, мамо! зачем губишь верный народ?
чем прогневили? Разве держали мы руку поганого татарина; разве соглашались в чем-либо с турчином; разве изменили тебе делом или помышлением? За
что ж немилость? Прежде слышали мы,
что приказываешь везде строить крепости от нас; после слышали,
что хочешь поворотить в карабинеры;теперь слышим новые напасти.
Чем виновато запорожское войско? тем ли,
что перевело
твою армию через Перекоп и помогло
твоим енералам порубать крымцев?..
— Знаю,
что затеваешь ты. Ничего не предвещает доброго мне встреча с ним. Но ты так тяжело дышишь, так сурово глядишь, очи
твои так угрюмо надвинулись бровями!..
Слушай, Катерина, мне кажется,
что отец
твой не хочет жить в ладу с нами.
Я думала,
что у тебя капля жалости есть,
что в
твоем каменном теле человечье чувство горит.
— Постой, Катерина! ступай, мой ненаглядный Иван, я поцелую тебя! Нет, дитя мое, никто не тронет волоска
твоего. Ты вырастешь на славу отчизны; как вихорь будешь ты летать перед козаками, с бархатною шапочкою на голове, с острою саблею в руке. Дай, отец, руку! Забудем бывшее между нами.
Что сделал перед тобою неправого — винюсь.
Что же ты не даешь руки? — говорил Данило отцу Катерины, который стоял на одном месте, не выражая на лице своем ни гнева, ни примирения.
— Постой же, вылезем, а потом пойдем по следам. Тут что-нибудь да кроется. Нет, Катерина, я говорил тебе,
что отец
твой недобрый человек; не так он и делал все, как православный.
— Покайся, отец! Не страшно ли,
что после каждого убийства
твоего мертвецы поднимаются из могил?
Правда, ты взял нечистыми чарами
твоими власть вызывать душу и мучить ее; но один только Бог может заставлять ее делать то,
что ему угодно.
Знаешь ли,
что отец
твой антихрист?
— Данило! — сказала Катерина, закрыв лицо руками и рыдая, — я ли виновна в
чем перед тобою? Я ли изменила тебе, мой любый муж?
Чем же навела на себя гнев
твой? Не верно разве служила тебе? сказала ли противное слово, когда ты ворочался навеселе с молодецкой пирушки? тебе ли не родила чернобрового сына?..
— Не плачь, Катерина, я тебя теперь знаю и не брошу ни за
что. Грехи все лежат на отце
твоем.
—
Что я могу сделать, чтобы спасти
твою душу? — сказала Катерина, — мне ли, слабой женщине, об этом подумать!
— Выпустил, правда
твоя; но выпустил черт. Погляди, вместо него бревно заковано в железо. Сделал же Бог так,
что черт не боится козачьих лап! Если бы только думу об этом держал в голове хоть один из моих козаков и я бы узнал… я бы и казни ему не нашел!
— Тебе, любезный Иван Федорович, — так она начала, — известно,
что в
твоем хуторе осьмнадцать душ; впрочем, это по ревизии, а без того, может, наберется больше, может, будет до двадцати четырех. Но не об этом дело. Ты знаешь тот лесок,
что за нашею левадою, и, верно, знаешь за тем же лесом широкий луг: в нем двадцать без малого десятин; а травы столько,
что можно каждый год продавать больше
чем на сто рублей, особенно если, как говорят, в Гадяче будет конный полк.
— Это я сама знаю,
что очень хорошая; но знаешь ли ты,
что вся эта земля по-настоящему
твоя?
«Это я, жена
твоя, тащу тебя, потому
что ты колокол».
—
Что ж вы, хлопцы, — сказал дед, — рты свои разинули? танцуйте, собачьи дети! Где, Остап,
твоя сопилка? А ну-ка козачка! Фома, берись в боки! ну! вот так! гей, гоп!
— Черт с тобою! — сказал дед, бросив котел. — На тебе и клад
твой! Экая мерзостная рожа! — и уже ударился было бежать, да огляделся и стал, увидевши,
что все было по-прежнему. — Это только пугает нечистая сила!