— Молчи, баба! — с сердцем сказал Данило. — С вами кто свяжется, сам станет бабой. Хлопец, дай мне огня в люльку! — Тут оборотился он к одному из гребцов, который, выколотивши из своей люльки горячую золу, стал перекладывать ее в люльку своего пана. — Пугает меня колдуном! — продолжал пан Данило. — Козак, слава богу, ни чертей, ни ксендзов не боится. Много было бы проку, если бы мы стали слушаться жен. Не так ли, хлопцы? наша жена — люлька да
острая сабля!
— Постой, Катерина! ступай, мой ненаглядный Иван, я поцелую тебя! Нет, дитя мое, никто не тронет волоска твоего. Ты вырастешь на славу отчизны; как вихорь будешь ты летать перед козаками, с бархатною шапочкою на голове, с
острою саблею в руке. Дай, отец, руку! Забудем бывшее между нами. Что сделал перед тобою неправого — винюсь. Что же ты не даешь руки? — говорил Данило отцу Катерины, который стоял на одном месте, не выражая на лице своем ни гнева, ни примирения.
Отважный, но слишком самонадеянный и малорассудительный, вместо того чтобы воспользоваться успехами своими и укрепиться в Лифляндии, он посвятил зиму в Лаисе забавам звериной охоты, побил мимоходом саксонцев под Ригою и отправился в другой край Европы пощеголять своей непобедимой армией, как дитя полученною им в дар
острою саблею, которою в первый раз владеет и спешит рубить все, что ему навстречу попадется.
Неточные совпадения
Нет: рано чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать
острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и
саблю, и свинец.
Ночь прошла, и кровяные зори // Возвещают бедствие с утра. // Туча надвигается от моря // На четыре княжеских шатра. // Чтоб четыре солнца не сверкали, // Освещая Игореву рать, // Быть сегодня грому на Каяле, // Лить дождю и стрелами хлестать! // Уж трепещут синие зарницы, // Вспыхивают молнии кругом. // Вот где копьям русским преломиться, // Вот где
саблям острым притупиться, // Загремев о вражеский шелом!
А куряне славные — // Витязи исправные: // Родились под трубами, // Росли под шеломами, // Выросли как воины, // С конца копья вскормлены. // Все пути им ведомы, // Все яруги знаемы, // Луки их натянуты, // Колчаны отворены, //
Сабли их наточены, // Шеломы позолочены. // Сами скачут по полю волками // И, всегда готовые к борьбе, // Добывают
острыми мечами // Князю — славы, почестей — себе!
Да и вообще он стал серьезнее, угомонился, и только по временам его
острый язык действовал так же метко, как некогда
сабля.
Кабы догадался Никита Романович, чему радуется Вяземский, забыл бы он близость государеву, сорвал бы со стены
саблю острую и рассек бы Вяземскому буйную голову. Погубил бы Никита Романович и свою головушку, но спасли его на этот раз гусли звонкие, колокола дворцовые и говор опричников, не узнал он, чему радуется Вяземский.