— Что вы, Иродово племя, задумали смеяться, что ли, надо мною? Если
не отдадите сей же час моей козацкой шапки, то будь я католик, когда не переворочу свиных рыл ваших на затылок!
Неточные совпадения
— Славная дивчина! — продолжал парубок в белой свитке,
не сводя с нее глаз. — Я бы
отдал все свое хозяйство, чтобы поцеловать ее. А вот впереди и дьявол сидит!
—
Не за двадцать, а за пятнадцать
отдам, если
не солжешь только! — отвечал парубок,
не сводя с него испытующих очей.
Как вот раз, под вечерок, приходит какой-то человек: «Ну, жид,
отдавай свитку мою!» Жид сначала было и
не познал, а после, как разглядел, так и прикинулся, будто в глаза
не видал.
— Чем наградить тебя, парубок? Я знаю, тебе
не золото нужно: ты любишь Ганну; но суровый отец мешает тебе жениться на ней. Он теперь
не помешает; возьми,
отдай ему эту записку…
— Ладно! — провизжала одна из ведьм, которую дед почел за старшую над всеми потому, что личина у ней была чуть ли
не красивее всех. — Шапку
отдадим тебе, только
не прежде, пока сыграешь с нами три раза в дурня!
— Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все, что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все
отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами». — «
Не хочу, — сказал бы я царю, — ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!»
— Если бы мне удалось отсюда выйти, я бы все кинул. Покаюсь: пойду в пещеры, надену на тело жесткую власяницу, день и ночь буду молиться Богу.
Не только скоромного,
не возьму рыбы в рот!
не постелю одежды, когда стану спать! и все буду молиться, все молиться! И когда
не снимет с меня милосердие Божие хотя сотой доли грехов, закопаюсь по шею в землю или замуруюсь в каменную стену;
не возьму ни пищи, ни пития и умру; а все добро свое
отдам чернецам, чтобы сорок дней и сорок ночей правили по мне панихиду.
— По отцу пойдет, — сказал старый есаул, снимая с себя люльку и
отдавая ему, — еще от колыбели
не отстал, а уже думает курить люльку.
Может быть, старый грешник послушается совести и
отдаст, что принадлежит
не ему.
— Да так. Я дал себе заклятье. Когда я был еще подпоручиком, раз, знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал: не дай господи, как он рассердился! чуть-чуть
не отдал под суд. Оно и точно: другой раз целый год живешь, никого не видишь, да как тут еще водка — пропадший человек!
— Да, может быть, воевода и сдал бы, но вчера утром полковник, который в Буджаках, пустил в город ястреба с запиской, чтобы
не отдавали города; что он идет на выручку с полком, да ожидает только другого полковника, чтоб идти обоим вместе. И теперь всякую минуту ждут их… Но вот мы пришли к дому.
Неточные совпадения
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам
отдаю.
Я думал уж о форме плана // И как героя назову; // Покамест моего романа // Я кончил первую главу; // Пересмотрел всё это строго; // Противоречий очень много, // Но их исправить
не хочу; // Цензуре долг свой заплачу // И журналистам на съеденье // Плоды трудов моих
отдам; // Иди же к невским берегам, // Новорожденное творенье, // И заслужи мне славы дань: // Кривые толки, шум и брань!
Высокой страсти
не имея // Для звуков жизни
не щадить, //
Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему //
Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его
не мог // И земли
отдавал в залог.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в сторону свой путь направим, // Чтоб
не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, //
Не дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму
отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она
не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем
отдать ее. Обычай для меня — святыня.