Неточные совпадения
На балы если вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем
не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и
делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая
не подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом — подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся такие штуки, что и рассказать нельзя.
В том сарае то и
дело что водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка на этом месте
не проходила без беды.
— Эх, хват! за это люблю! — говорил Черевик, немного подгулявши и видя, как нареченный зять его налил кружку величиною с полкварты и, нимало
не поморщившись, выпил до
дна, хватив потом ее вдребезги. — Что скажешь, Параска? Какого я жениха тебе достал! Смотри, смотри, как он молодецки тянет пенную!..
Это быстро разнеслось по всем углам уже утихнувшего табора; и все считали преступлением
не верить, несмотря на то что продавица бубликов, которой подвижная лавка была рядом с яткою шинкарки, раскланивалась весь
день без надобности и писала ногами совершенное подобие своего лакомого товара.
Черевик заглянул в это время в дверь и, увидя дочь свою танцующею перед зеркалом, остановился. Долго глядел он, смеясь невиданному капризу девушки, которая, задумавшись,
не примечала, казалось, ничего; но когда же услышал знакомые звуки песни — жилки в нем зашевелились; гордо подбоченившись, выступил он вперед и пустился вприсядку, позабыв про все
дела свои. Громкий хохот кума заставил обоих вздрогнуть.
Бывало, поведет речь — целый
день не подвинулся бы с места и все бы слушал.
Н.В. Гоголя.)] да еще и языком таким, будто ему три
дня есть
не давали, то хоть берись за шапку да из хаты.
Полтора Кожуха [Полтора Кожуха — украинский гетман в 1638–1642 годах.] и Сагайдачного [Сагайдачный — украинский гетман; в 1616–1621 годах возглавлял походы запорожских казаков против турок.]
не занимали нас так, как рассказы про какое-нибудь старинное чудное
дело, от которых всегда дрожь проходила по телу и волосы ерошились на голове.
Да чего, — вот
не люби бог меня и пречистая
дева! вы, может, даже
не поверите: раз как-то заикнулся про ведьм — что ж? нашелся сорвиголова, ведьмам
не верит!
«Слушай, паноче! — загремел он ему в ответ, — знай лучше свое
дело, чем мешаться в чужие, если
не хочешь, чтобы козлиное горло твое было залеплено горячею кутьею!» Что делать с окаянным?
То и
дело что смотрел,
не становится ли тень от дерева длиннее,
не румянится ли понизившееся солнышко, — и что далее, тем нетерпеливей.
— Что тут за невидальщина? десять раз на
день, случается, видишь это зелье; какое ж тут диво?
Не вздумала ли дьявольская рожа посмеяться?
— Гляди, Петро, станет перед тобою сейчас красавица: делай все, что ни прикажет,
не то пропал навеки!» Тут
разделил он суковатою палкою куст терновника, и перед ними показалась избушка, как говорится, на курьих ножках.
Два
дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись на третий
день, долго осматривал он углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память его была как карман старого скряги, из которого полушки
не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-то клада, что было ему одному страшно в лесу… Но за какую цену, как достался он, этого никаким образом
не мог понять.
Ведь в самом
деле,
не прошло месяца, Петруся никто узнать
не мог.
Пидорка дала обет идти на богомолье; собрала оставшееся после отца имущество, и через несколько
дней ее точно уже
не было на селе.
В другой раз сам церковный староста, любивший по временам раздобаривать глаз на глаз с дедовскою чаркою,
не успел еще раза два достать
дна, как видит, что чарка кланяется ему в пояс.
Целый
день не выходила из светлицы своей молодая жена; на третий
день вышла с перевязанною рукой.
На четвертый
день приказал сотник своей дочке носить воду, мести хату, как простой мужичке, и
не показываться в панские покои.
На пятый
день выгнал сотник свою дочку босую из дому и куска хлеба
не дал на дорогу.
— Вот это
дело! — сказал плечистый и дородный парубок, считавшийся первым гулякой и повесой на селе. — Мне все кажется тошно, когда
не удается погулять порядком и настроить штук. Все как будто недостает чего-то. Как будто потерял шапку или люльку; словом,
не козак, да и только.
— Да, голову. Что он, в самом
деле, задумал! Он управляется у нас, как будто гетьман какой. Мало того что помыкает, как своими холопьями, еще и подъезжает к дивчатам нашим. Ведь, я думаю, на всем селе нет смазливой девки, за которою бы
не волочился голова.
— Что за дурни, прости господи, эти немцы! — сказал голова. — Я бы батогом их, собачьих детей! Слыханное ли
дело, чтобы паром можно было кипятить что! Поэтому ложку борщу нельзя поднести ко рту,
не изжаривши губ, вместо молодого поросенка…
— Так бы, да
не так вышло: с того времени покою
не было теще. Чуть только ночь, мертвец и тащится. Сядет верхом на трубу, проклятый, и галушку держит в зубах.
Днем все покойно, и слуху нет про него; а только станет примеркать — погляди на крышу, уже и оседлал, собачий сын, трубу.
—
Не пора ли нам всех этих повес прошколить хорошенько и заставить их заниматься
делом?
— Посмотри, посмотри! — быстро говорила она, — она здесь! она на берегу играет в хороводе между моими девушками и греется на месяце. Но она лукава и хитра. Она приняла на себя вид утопленницы; но я знаю, но я слышу, что она здесь. Мне тяжело, мне душно от ней. Я
не могу чрез нее плавать легко и вольно, как рыба. Я тону и падаю на
дно, как ключ. Отыщи ее, парубок!
— Стой, стой!
не нужно! — закричал голова, — я хоть и
не слышал, однако ж знаю, что главного тут
дела еще нет. Читай далее!
А на другой
день ничего
не бывало, навязывается сызнова: расскажи ей страшную сказку, да и только.
На другой
день еще петух
не кричал в четвертый раз, дед уже был в Конотопе.
«Ну, думает, ведьма подтасовала; теперь я сам буду сдавать». Сдал. Засветил козыря. Поглядел на карты: масть хоть куда, козыри есть. И сначала
дело шло как нельзя лучше; только ведьма — пятерик с королями! У деда на руках одни козыри;
не думая,
не гадая долго, хвать королей по усам всех козырями.
Сказавши это и отдохнувши немного, дед достал коня и уже
не останавливался ни
днем, ни ночью, пока
не доехал до места и
не отдал грамоты самой царице.
Об возне своей с чертями дед и думать позабыл, и если случалось, что кто-нибудь и напоминал об этом, то дед молчал, как будто
не до него и
дело шло, и великого стоило труда упросить его пересказать все, как было.
Прошлый год, так как-то около лета, да чуть ли
не на самый
день моего патрона, приехали ко мне в гости (нужно вам сказать, любезные читатели, что земляки мои, дай Бог им здоровья,
не забывают старика.
Уже, кажется, лучше моей старухи никто
не знает про эти
дела.
Но сорочинский заседатель
не проезжал, да и какое ему
дело до чужих, у него своя волость.
— Надобно же было, — продолжал Чуб, утирая рукавом усы, — какому-то дьяволу, чтоб ему
не довелось, собаке, поутру рюмки водки выпить, вмешаться!.. Право, как будто на смех… Нарочно, сидевши в хате, глядел в окно: ночь — чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все было видно, как
днем.
Не успел выйти за дверь — и вот, хоть глаз выколи!
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца на другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки.
Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду, где, как известно,
не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом
деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
Он
не преминул рассказать, как летом, перед самою петровкою, когда он лег спать в хлеву, подмостивши под голову солому, видел собственными глазами, что ведьма, с распущенною косою, в одной рубашке, начала доить коров, а он
не мог пошевельнуться, так был околдован; подоивши коров, она пришла к нему и помазала его губы чем-то таким гадким, что он плевал после того целый
день.
В самом
деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на голову капелюхи, [Капелюха — шапка с наушниками.] угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще оставалось в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег ничего
не было видно.
Солоха высыпала уголь в кадку из другого мешка, и
не слишком объемистый телом дьяк влез в него и сел на самое
дно, так что сверх его можно было насыпать еще с полмешка угля.
— Это кузнец! — произнес, схватясь за капелюхи, Чуб. — Слышишь, Солоха, куда хочешь
девай меня; я ни за что на свете
не захочу показаться этому выродку проклятому, чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под обоими глазами по пузырю в копну величиною!
— Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся на том свете; а на этом уже
не гулять нам вместе. Прощайте,
не поминайте лихом! Скажите отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца и Божией Матери, грешен,
не обмалевал за мирскими
делами. Все добро, какое найдется в моей скрыне, на церковь! Прощайте!
Сначала он жил, как настоящий запорожец: ничего
не работал, спал три четверти
дня, ел за шестерых косарей и выпивал за одним разом почти по целому ведру; впрочем, было где и поместиться, потому что Пацюк, несмотря на небольшой рост, в ширину был довольно увесист.
Не прошло нескольких
дней после прибытия его в село, как все уже узнали, что он знахарь.
Так же как и ее муж, она почти никогда
не сидела дома и почти весь
день пресмыкалась у кумушек и зажиточных старух, хвалила и ела с большим аппетитом и дралась только по утрам с своим мужем, потому что в это только время и видела его иногда.
Печь
не топилась
дня по три.
— Тебе какое
дело? — сказал ткач, — мы наколядовали, а
не ты.
— А вы
не познали? — сказал кузнец, — это я, Вакула, кузнец! Когда проезжали осенью через Диканьку, то прогостили, дай Боже вам всякого здоровья и долголетия, без малого два
дни. И новую шину тогда поставил на переднее колесо вашей кибитки!
«Боже ты мой, какой свет! — думал про себя кузнец. — У нас
днем не бывает так светло».
В другой комнате послышались голоса, и кузнец
не знал, куда
деть свои глаза от множества вошедших дам в атласных платьях с длинными хвостами и придворных в шитых золотом кафтанах и с пучками назади. Он только видел один блеск и больше ничего. Запорожцы вдруг все пали на землю и закричали в один голос...