Неточные совпадения
Тут воз
начал спускаться с мосту, и последних слов уже невозможно
было расслушать; но парубок не хотел, кажется, кончить этим: не думая долго, схватил он комок грязи и швырнул вслед за нею.
Все боязливо стали осматриваться вокруг и
начали шарить по углам. Хивря
была ни жива ни мертва.
И
начала притопывать ногами, все, чем далее, смелее; наконец левая рука ее опустилась и уперлась в бок, и она пошла танцевать, побрякивая подковами, держа перед собою зеркало и
напевая любимую свою песню...
Уж не чета какому-нибудь нынешнему балагуру, который как
начнет москаля везть, [То
есть лгать.
Петро подбросил, и, что за чудо? — цветок не упал прямо, но долго казался огненным шариком посреди мрака и, словно лодка, плавал по воздуху; наконец потихоньку
начал спускаться ниже и упал так далеко, что едва приметна
была звездочка, не больше макового зерна.
Доброму человеку не только развернуться, приударить горлицы или гопака, прилечь даже негде
было, когда в голову заберется хмель и ноги
начнут писать покой [Покой — название буквы «п» в старинной русской азбуке.] — он — по.
Тут глаза его
начали смыкаться так, что принужден он
был ежеминутно протирать кулаком и промывать оставшеюся водкой.
Может
быть, эти самые хитрости и сметливость ее
были виною, что кое-где
начали поговаривать старухи, особливо когда
выпивали где-нибудь на веселой сходке лишнее, что Солоха точно ведьма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост величиною не более бабьего веретена; что она еще в позапрошлый четверг черною кошкою перебежала дорогу; что к попадье раз прибежала свинья, закричала петухом, надела на голову шапку отца Кондрата и убежала назад.
Он не преминул рассказать, как летом, перед самою петровкою, когда он лег спать в хлеву, подмостивши под голову солому, видел собственными глазами, что ведьма, с распущенною косою, в одной рубашке,
начала доить коров, а он не мог пошевельнуться, так
был околдован; подоивши коров, она пришла к нему и помазала его губы чем-то таким гадким, что он плевал после того целый день.
Черт всплеснул руками и
начал от радости галопировать на шее кузнеца. «Теперь-то попался кузнец! — думал он про себя, — теперь-то я вымещу на тебе, голубчик, все твои малеванья и небылицы, взводимые на чертей! Что теперь скажут мои товарищи, когда узнают, что самый набожнейший из всего села человек в моих руках?» Тут черт засмеялся от радости, вспомнивши, как
будет дразнить в аде все хвостатое племя, как
будет беситься хромой черт, считавшийся между ними первым на выдумки.
Голова сам
был не меньше смущен и не знал, что
начать.
Обрадованный таким благосклонным вниманием, кузнец уже хотел
было расспросить хорошенько царицу о всем: правда ли, что цари
едят один только мед да сало, и тому подобное; но, почувствовав, что запорожцы толкают его под бока, решился замолчать; и когда государыня, обратившись к старикам,
начала расспрашивать, как у них живут на Сечи, какие обычаи водятся, — он, отошедши назад, нагнулся к карману, сказал тихо: «Выноси меня отсюда скорее!» — и вдруг очутился за шлагбаумом.
Но, однако ж, успокоив себя тем, что в следующую неделю исповедается в этом попу и с сегодняшнего же дня
начнет бить по пятидесяти поклонов через весь год, заглянул он в хату; но в ней не
было никого.
Слушайте, слушайте!» И вместо слов
начала она
петь песню...
Гость
начал рассказывать между тем, как пан Данило, в час откровенной беседы, сказал ему: «Гляди, брат Копрян: когда волею Божией не
будет меня на свете, возьми к себе жену, и пусть
будет она твоею женою…»
Иван Федорович,
будучи совершенно уверен в благоразумии тетушки,
начал по-прежнему исполнять свою службу.
— Тебе, любезный Иван Федорович, — так она
начала, — известно, что в твоем хуторе осьмнадцать душ; впрочем, это по ревизии, а без того, может, наберется больше, может,
будет до двадцати четырех. Но не об этом дело. Ты знаешь тот лесок, что за нашею левадою, и, верно, знаешь за тем же лесом широкий луг: в нем двадцать без малого десятин; а травы столько, что можно каждый год продавать больше чем на сто рублей, особенно если, как говорят, в Гадяче
будет конный полк.
Он, надобно тебе объявить, еще тебя не
было на свете, как
начал ездить к твоей матушке; правда, в такое время, когда отца твоего не бывало дома.
Иван Федорович немного ободрился и хотел
было начать разговор; но казалось, что все слова свои растерял он на дороге. Ни одна мысль не приходила на ум.
Начал прищуривать глаза — место, кажись, не совсем незнакомое: сбоку лес, из-за леса торчал какой-то шест и виделся прочь далеко в небе. Что за пропасть! да это голубятня, что у попа в огороде! С другой стороны тоже что-то сереет; вгляделся: гумно волостного писаря. Вот куда затащила нечистая сила! Поколесивши кругом, наткнулся он на дорожку. Месяца не
было; белое пятно мелькало вместо него сквозь тучу. «
Быть завтра большому ветру!» — подумал дед. Глядь, в стороне от дорожки на могилке вспыхнула свечка.
— А ну-те, ребята, давайте крестить! — закричит к нам. — Так его! так его! хорошенько! — и
начнет класть кресты. А то проклятое место, где не вытанцывалось, загородил плетнем, велел кидать все, что ни
есть непотребного, весь бурьян и сор, который выгребал из баштана.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там
будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого
начнет он? Всё равно: // Везде
поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Под ним (как
начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, //
Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.