Неточные совпадения
Это все равно
как, случается, иногда зайдешь в покои великого пана: все обступят тебя и пойдут дурачить.
Мне легче два раза в год съездить в Миргород, в котором вот уже пять лет
как не видал меня ни подсудок из земского суда, ни почтенный иерей, чем показаться в
этот великий свет.
Фома Григорьевич раз ему насчет
этого славную сплел присказку: он рассказал ему,
как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык православный.
Но ни один из прохожих и проезжих не знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад бы был
это сделать прежде, если бы не злая мачеха, выучившаяся держать его в руках так же ловко,
как он вожжи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь на продажу.
Воз с знакомыми нам пассажирами взъехал в
это время на мост, и река во всей красоте и величии,
как цельное стекло, раскинулась перед ними.
— Вишь,
как ругается! — сказал парубок, вытаращив на нее глаза,
как будто озадаченный таким сильным залпом неожиданных приветствий, — и язык у нее, у столетней ведьмы, не заболит выговорить
эти слова.
— Да думать нечего тут; я готов вскинуть на себя петлю и болтаться на
этом дереве,
как колбаса перед Рождеством на хате, если мы продадим хоть одну мерку.
— Эх, хват! за
это люблю! — говорил Черевик, немного подгулявши и видя,
как нареченный зять его налил кружку величиною с полкварты и, нимало не поморщившись, выпил до дна, хватив потом ее вдребезги. — Что скажешь, Параска?
Какого я жениха тебе достал! Смотри, смотри,
как он молодецки тянет пенную!..
— Эге! да ты,
как я вижу, слова не даешь мне выговорить! А что
это значит? Когда
это бывало с тобою? Верно, успел уже хлебнуть, не продавши ничего…
Совершенно провалившийся между носом и острым подбородком рот, вечно осененный язвительною улыбкой, небольшие, но живые,
как огонь, глаза и беспрестанно меняющиеся на лице молнии предприятий и умыслов — все
это как будто требовало особенного, такого же странного для себя костюма,
какой именно был тогда на нем.
— Насчет
этого я вам скажу хоть бы и про себя, — продолжал попович, — в бытность мою, примерно сказать, еще в бурсе, вот
как теперь помню…
— Э, кум! оно бы не годилось рассказывать на ночь; да разве уже для того, чтобы угодить тебе и добрым людям (при сем обратился он к гостям), которым, я примечаю, столько же,
как и тебе, хочется узнать про
эту диковину. Ну, быть так. Слушайте ж!
—
Как же, кум? — прервал Черевик, —
как же могло
это статься, чтобы черта выгнали из пекла?
— Жид обмер; однако ж свиньи, на ногах, длинных,
как ходули, повлезали в окна и мигом оживили жида плетеными тройчатками, заставя его плясать повыше вот
этого сволока.
— Баба взлезла на человека; ну, верно, баба
эта знает,
как ездить! — говорил один из окружавшей толпы.
— Смотрите, братцы! — говорил другой, поднимая черепок из горшка, которого одна только уцелевшая половина держалась на голове Черевика, —
какую шапку надел на себя
этот добрый молодец!
— Недаром, когда я сбирался на
эту проклятую ярмарку, на душе было так тяжело,
как будто кто взвалил на тебя дохлую корову, и волы два раза сами поворачивали домой.
— Чудеса завелись, — говорил один из них. — Послушали бы вы, что рассказывает
этот мошенник, которому стоит только заглянуть в лицо, чтобы увидеть вора; когда стали спрашивать, отчего бежал он
как полоумный, — полез, говорит, в карман понюхать табаку и вместо тавлинки вытащил кусок чертовой свитки,от которой вспыхнул красный огонь, а он давай бог ноги!
Родная тетка моего деда, содержавшая в то время шинок по нынешней Опошнянской дороге, в котором часто разгульничал Басаврюк, — так называли
этого бесовского человека, — именно говорила, что ни за
какие благополучия в свете не согласилась бы принять от него подарков.
И
это бы еще не большая беда, а вот беда: у старого Коржа была дочка-красавица,
какую, я думаю, вряд ли доставалось вам видывать.
Но все бы Коржу и в ум не пришло что-нибудь недоброе, да раз — ну,
это уже и видно, что никто другой,
как лукавый дернул, — вздумалось Петрусю, не обсмотревшись хорошенько в сенях, влепить поцелуй,
как говорят, от всей души, в розовые губки козачки, и тот же самый лукавый, — чтоб ему, собачьему сыну, приснился крест святой! — настроил сдуру старого хрена отворить дверь хаты.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра,
как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши
это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
— Что тут за невидальщина? десять раз на день, случается, видишь
это зелье;
какое ж тут диво? Не вздумала ли дьявольская рожа посмеяться?
Два дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись на третий день, долго осматривал он углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память его была
как карман старого скряги, из которого полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-то клада, что было ему одному страшно в лесу… Но за
какую цену,
как достался он,
этого никаким образом не мог понять.
Это было ввечеру,
как раз накануне Купала.
Узнали, что
это за птица: никто другой,
как сатана, принявший человеческий образ для того, чтобы отрывать клады; а
как клады не даются нечистым рукам, так вот он и приманивает к себе молодцов.
Вот теперь на
этом самом месте, где стоит село наше, кажись, все спокойно; а ведь еще не так давно, еще покойный отец мой и я запомню,
как мимо развалившегося шинка, который нечистое племя долго после того поправляло на свой счет, доброму человеку пройти нельзя было.
— Молодушки? слышите ли, — подхватила одна, —
какой учтивый Каленик! За
это ему нужно показать хату… но нет, наперед потанцуй!
— Вот
это дело! — сказал плечистый и дородный парубок, считавшийся первым гулякой и повесой на селе. — Мне все кажется тошно, когда не удается погулять порядком и настроить штук. Все
как будто недостает чего-то.
Как будто потерял шапку или люльку; словом, не козак, да и только.
В
это время что-то стало шарить за дверью; дверь растворилась, и мужик, не снимая шапки, ступил за порог и стал,
как будто в раздумье, посреди хаты, разинувши рот и оглядывая потолок.
Это был знакомец наш, Каленик.
— За
это люблю, — сказал голова, — пришел в чужую хату и распоряжается,
как дома! Выпроводить его подобру-поздорову!..
— Что-то
как старость придет!.. — ворчал Каленик, ложась на лавку. — Добро бы, еще сказать, пьян; так нет же, не пьян. Ей-богу, не пьян! Что мне лгать! Я готов объявить
это хоть самому голове. Что мне голова? Чтоб он издохнул, собачий сын! Я плюю на него! Чтоб его, одноглазого черта, возом переехало! Что он обливает людей на морозе…
«А чтоб ты подавился
этими галушками!» — подумала голодная теща;
как вдруг тот поперхнулся и упал.
«Нет, ты не ускользнешь от меня!» — кричал голова, таща за руку человека в вывороченном шерстью вверх овчинном черном тулупе. Винокур, пользуясь временем, подбежал, чтобы посмотреть в лицо
этому нарушителю спокойствия, но с робостию попятился назад, увидевши длинную бороду и страшно размалеванную рожу. «Нет, ты не ускользнешь от меня!» — кричал голова, продолжая тащить своего пленника прямо в сени, который, не оказывая никакого сопротивления, спокойно следовал за ним,
как будто в свою хату.
Душа горела у меня узнать
эту птицу, да рожа замазана сажею,
как у черта, что кует гвозди для грешников.
— Что и говорить!
Это всякий уже знает, пан голова. Все знают,
как ты выслужил царскую ласку. Признайся теперь, моя правда вышла: хватил немного на душу греха, сказавши, что поймал
этого сорванца в вывороченном тулупе?
—
Это проворная, видно, птица! — сказал винокур, которого щеки в продолжение всего
этого разговора беспрерывно заряжались дымом,
как осадная пушка, и губы, оставив коротенькую люльку, выбросили целый облачный фонтан. — Эдакого человека не худо, на всякий случай, и при виннице держать; а еще лучше повесить на верхушке дуба вместо паникадила.
—
Какая нечистая сила затащила тебя, кума, в
эту конуру?
— Что за пропасть! в руках наших был, пан голова! — отвечали десятские. — В переулке окружили проклятые хлопцы, стали танцевать, дергать, высовывать языки, вырывать из рук… черт с вами!.. И
как мы попали на
эту ворону вместо его, Бог один знает!
Кинули жребий — и одна девушка вышла из толпы. Левко принялся разглядывать ее. Лицо, платье — все на ней такое же,
как и на других. Заметно только было, что она неохотно играла
эту роль. Толпа вытянулась вереницею и быстро перебегала от нападений хищного врага.
— Неужели
это я спал? — сказал про себя Левко, вставая с небольшого пригорка. — Так живо,
как будто наяву!.. Чудно, чудно!.. — повторил он, оглядываясь.
— Слышите ли? — говорил голова с важною осанкою, оборотившись к своим сопутникам, — комиссар сам своею особою приедет к нашему брату, то есть ко мне, на обед! О! — Тут голова поднял палец вверх и голову привел в такое положение,
как будто бы она прислушивалась к чему-нибудь. — Комиссар, слышите ли, комиссар приедет ко мне обедать!
Как думаешь, пан писарь, и ты, сват,
это не совсем пустая честь! Не правда ли?
— Ну, теперь пойдет голова рассказывать,
как вез царицу! — сказал Левко и быстрыми шагами и радостно спешил к знакомой хате, окруженной низенькими вишнями. «Дай тебе бог небесное царство, добрая и прекрасная панночка, — думал он про себя. — Пусть тебе на том свете вечно усмехается между ангелами святыми! Никому не расскажу про диво, случившееся в
эту ночь; тебе одной только, Галю, передам его. Ты одна только поверишь мне и вместе со мною помолишься за упокой души несчастной утопленницы!»
А
как еще впутается какой-нибудь родич, дед или прадед, — ну, тогда и рукой махни: чтоб мне поперхнулось за акафистом великомученице Варваре, если не чудится, что вот-вот сам все
это делаешь,
как будто залез в прадедовскую душу или прадедовская душа шалит в тебе…
К счастью еще, что у ведьмы была плохая масть; у деда,
как нарочно, на ту пору пары. Стал набирать карты из колоды, только мочи нет: дрянь такая лезет, что дед и руки опустил. В колоде ни одной карты. Пошел уже так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла. «Вот тебе на!
это что? Э-э, верно, что-нибудь да не так!» Вот дед карты потихоньку под стол — и перекрестил: глядь — у него на руках туз, король, валет козырей; а он вместо шестерки спустил кралю.
— Нет,
этого мало! — закричал дед, прихрабрившись и надев шапку. — Если сейчас не станет передо мною молодецкий конь мой, то вот убей меня гром на
этом самом нечистом месте, когда я не перекрещу святым крестом всех вас! — и уже было и руку поднял,
как вдруг загремели перед ним конские кости.
Об возне своей с чертями дед и думать позабыл, и если случалось, что кто-нибудь и напоминал об
этом, то дед молчал,
как будто не до него и дело шло, и великого стоило труда упросить его пересказать все,
как было.
— Так ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? — говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. — Там теперь будет добрая попойка! — продолжал Чуб, осклабив при
этом свое лицо. —
Как бы только нам не опоздать.
Если бы кум не сказал
этого, то Чуб, верно бы, решился остаться, но теперь его
как будто что-то дергало идти наперекор.
Сказавши
это, он уже и досадовал на себя, что сказал. Ему было очень неприятно тащиться в такую ночь; но его утешало то, что он сам нарочно
этого захотел и сделал-таки не так,
как ему советовали.