Неточные совпадения
Он никогда не носил пестрядевого халата, какой встретите вы на многих деревенских дьячках; но заходите к
нему и в будни,
он вас всегда примет в балахоне
из тонкого сукна, цвету застуженного картофельного киселя, за которое платил
он в Полтаве чуть не по шести рублей за аршин.
Никто не скажет также, чтобы
он когда-либо утирал нос полою своего балахона, как то делают иные люди
его звания; но вынимал
из пазухи опрятно сложенный белый платок, вышитый по всем краям красными нитками, и, исправивши что следует, складывал
его снова, по обыкновению, в двенадцатую долю и прятал в пазуху.
Но ни один
из прохожих и проезжих не знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, который и душою рад бы был это сделать прежде, если бы не злая мачеха, выучившаяся держать
его в руках так же ловко, как
он вожжи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служение, теперь на продажу.
И, посмеиваясь и покачиваясь, побрел
он с нею к своему возу, а наш парубок отправился по рядам с красными товарами, в которых находились купцы даже
из Гадяча и Миргорода — двух знаменитых городов Полтавской губернии, — выглядывать получшую деревянную люльку в медной щегольской оправе, цветистый по красному полю платок и шапку для свадебных подарков тестю и всем, кому следует.
Это можно было видеть
из того, что
он два раза проехал с своим возом по двору, покамест нашел хату.
Ведь мы, ей-богу, братцы, по пустякам приехали сюда! — продолжал
он, прихлебывая
из глиняной кружки.
Это привело в стыд наших храбрецов и заставило
их ободриться; кум хлебнул
из кружки и начал рассказывать далее...
Продавец помолчал, посмотрел на
него с ног до головы и сказал с спокойным видом, не останавливаясь и не выпуская
из рук узды...
— Эге-ге-ге! да это
из одного гнезда обе птицы! Вязать
их обоих вместе!
Не подумаю без радости, — продолжала она, вынимая
из пазухи маленькое зеркало, обклеенное красною бумагою, купленное ею на ярмарке, и глядясь в
него с тайным удовольствием, — как я встречусь тогда где-нибудь с нею, — я ей ни за что не поклонюсь, хоть она себе тресни.
Раз один
из тех господ — нам, простым людям, мудрено и назвать
их — писаки
они не писаки, а вот то самое, что барышники на наших ярмарках.
Нахватают, напросят, накрадут всякой всячины, да и выпускают книжечки не толще букваря каждый месяц или неделю, — один
из этих господ и выманил у Фомы Григорьевича эту самую историю, а
он вовсе и позабыл о ней.
Н.В. Гоголя.)] да еще и языком таким, будто
ему три дня есть не давали, то хоть берись за шапку да
из хаты.
Опять, как же и не взять: всякого проберет страх, когда нахмурит
он, бывало, свои щетинистые брови и пустит исподлобья такой взгляд, что, кажется, унес бы ноги бог знает куда; а возьмешь — так на другую же ночь и тащится в гости какой-нибудь приятель
из болота, с рогами на голове, и давай душить за шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на
нем перстень, или тянуть за косу, когда вплетена в нее лента.
Они говорили только, что если бы одеть
его в новый жупан, затянуть красным поясом, надеть на голову шапку
из черных смушек с щегольским синим верхом, привесить к боку турецкую саблю, дать в одну руку малахай, в другую люльку в красивой оправе, то заткнул бы
он за пояс всех парубков тогдашних.
Очнувшись, снял
он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками
его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел
он его потихоньку
из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже
он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал
он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
Вот один раз Пидорка схватила, заливаясь слезами, на руки Ивася своего: «Ивасю мой милый, Ивасю мой любый! беги к Петрусю, мое золотое дитя, как стрела
из лука; расскажи
ему все: любила б
его карие очи, целовала бы
его белое личико, да не велит судьба моя.
С сердцем, только что не хотевшим выскочить
из груди, собрался
он в дорогу и бережно спустился густым лесом в глубокий яр, называемый Медвежьим оврагом.
Смотрит, тянутся из-за
него сотни мохнатых рук также к цветку, а позади
его что-то перебегает с места на место.
Ведьма вырвала у
него цветок
из рук, наклонилась и что-то долго шептала над
ним, вспрыскивая какою-то водою.
Выбившись
из сил, вбежал
он в свою лачужку и, как сноп, повалился на землю.
Два дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись на третий день, долго осматривал
он углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память
его была как карман старого скряги,
из которого полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышал
он, что в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил
он, что искал какого-то клада, что было
ему одному страшно в лесу… Но за какую цену, как достался
он, этого никаким образом не мог понять.
Услужливые старухи отправили ее было уже туда, куда и Петро потащился; но приехавший
из Киева козак рассказал, что видел в лавре монахиню, всю высохшую, как скелет, и беспрестанно молящуюся, в которой земляки по всем приметам узнали Пидорку; что будто еще никто не слыхал от нее ни одного слова; что пришла она пешком и принесла оклад к иконе Божьей Матери, исцвеченный такими яркими камнями, что все зажмуривались, на
него глядя.
Из закоптевшей трубы столбом валил дым и, поднявшись высоко, так, что посмотреть — шапка валилась, рассыпался горячими угольями по всей степи, и черт, — нечего бы и вспоминать
его, собачьего сына, — так всхлипывал жалобно в своей конуре, что испуганные гайвороны [Гайвороны — грачи.] стаями подымались
из ближнего дубового леса и с диким криком метались по небу.
И если попадется
из людей кто, тотчас заставляет
его угадывать, не то грозит утопить в воде.
Огромный огненный месяц величественно стал в это время вырезываться
из земли. Еще половина
его была под землею, а уже весь мир исполнился какого-то торжественного света. Пруд тронулся искрами. Тень от деревьев ясно стала отделяться на темной зелени.
— Да тут
их целая ватага! — кричала Ганна, вырываясь
из толпы парубков, наперерыв спешивших обнимать ее. — Как
им не надоест беспрестанно целоваться! Скоро, ей-богу, нельзя будет показаться на улице!
Еще белее, еще лучше блестят при месяце толпы хат; еще ослепительнее вырезываются
из мрака низкие
их стены.
Но это время вряд ли кто мог запомнить
из целого села; а жупан держит
он в сундуке под замком.
Под самым покутом, [Покут — почетный угол в хате.] на почетном месте, сидел гость — низенький, толстенький человечек с маленькими, вечно смеющимися глазками, в которых, кажется, написано было то удовольствие, с каким курил
он свою коротенькую люльку, поминутно сплевывая и придавливая пальцем вылезавший
из нее превращенный в золу табак.
Десятский забренчал небольшим висячим замком в сенях и отворил комору. В это самое время пленник, пользуясь темнотою сеней, вдруг вырвался с необыкновенною силою
из рук
его.
«Здесь!» — сказал
он наконец, нагнувшись и вынимая
его из глубины обширного кармана, которым снабжены были
его пестрядевые шаровары.
Сказавши это, высыпал
он горячую золу
из трубки в пук соломы и начал раздувать ее. Отчаяние придало в это время духу бедной свояченице, громко стала она умолять и разуверять
их.
— Что за пропасть! в руках наших был, пан голова! — отвечали десятские. — В переулке окружили проклятые хлопцы, стали танцевать, дергать, высовывать языки, вырывать
из рук… черт с вами!.. И как мы попали на эту ворону вместо
его, Бог один знает!
Левко посмотрел на берег: в тонком серебряном тумане мелькали легкие, как будто тени, девушки в белых, как луг, убранный ландышами, рубашках; золотые ожерелья, монисты, дукаты блистали на
их шеях; но
они были бледны; тело
их было как будто сваяно
из прозрачных облак и будто светилось насквозь при серебряном месяце. Хоровод, играя, придвинулся к
нему ближе. Послышались голоса.
Левко стал пристально вглядываться в лицо ей. Скоро и смело гналась она за вереницею и кидалась во все стороны, чтобы изловить свою жертву. Тут Левко стал замечать, что тело ее не так светилось, как у прочих: внутри
его виделось что-то черное. Вдруг раздался крик: ворон бросился на одну
из вереницы, схватил ее, и Левку почудилось, будто у ней выпустились когти и на лице ее сверкнула злобная радость.
— «А вследствие того, приказываю тебе сей же час женить твоего сына, Левка Макогоненка, на козачке
из вашего же села, Ганне Петрыченковой, а также починить мосты на столбовой дороге и не давать обывательских лошадей без моего ведома судовым паничам, хотя бы
они ехали прямо
из казенной палаты. Если же, по приезде моем, найду оное приказание мое не приведенным в исполнение, то тебя одного потребую к ответу. Комиссар, отставной поручик Козьма Деркач-Дришпановский».
— Я отлучался, — сказал
он, — вчера ввечеру еще в город и встретил комиссара, вылезавшего
из брички. Узнавши, что я
из нашего села, дал
он мне эту записку и велел на словах тебе сказать, батько, что заедет на возвратном пути к нам пообедать.
Дед не любил долго собираться: грамоту зашил в шапку; вывел коня; чмокнул жену и двух своих, как сам
он называл, поросенков,
из которых один был родной отец хоть бы и нашего брата; и поднял такую за собою пыль, как будто бы пятнадцать хлопцев задумали посереди улицы играть в кашу.
Вот и чудится
ему, что из-за соседнего воза что-то серое выказывает роги…
К счастью еще, что у ведьмы была плохая масть; у деда, как нарочно, на ту пору пары. Стал набирать карты
из колоды, только мочи нет: дрянь такая лезет, что дед и руки опустил. В колоде ни одной карты. Пошел уже так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла. «Вот тебе на! это что? Э-э, верно, что-нибудь да не так!» Вот дед карты потихоньку под стол — и перекрестил: глядь — у
него на руках туз, король, валет козырей; а
он вместо шестерки спустил кралю.
Он знает наперечет, сколько у каждой бабы свинья мечет поросенков, и сколько в сундуке лежит полотна, и что именно
из своего платья и хозяйства заложит добрый человек в воскресный день в шинке.
Спереди совершенно немец: [Немцем называют у нас всякого, кто только
из чужой земли, хоть будь
он француз, или цесарец, или швед — все немец.
Подбежавши, вдруг схватил
он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал
его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал далее.
Правда, волостной писарь, выходя на четвереньках
из шинка, видел, что месяц ни с сего ни с того танцевал на небе, и уверял с божбою в том все село; но миряне качали головами и даже подымали
его на смех.
А вот какая:
он знал, что богатый козак Чуб приглашен дьяком на кутью, где будут: голова; приехавший
из архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке, бравший самого низкого баса; козак Свербыгуз и еще кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха, перегонная на шафран водка и много всякого съестного.
Но торжеством
его искусства была одна картина, намалеванная на стене церковной в правом притворе, в которой изобразил
он святого Петра в день Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего
из ада злого духа; испуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде грешники били и гоняли
его кнутами, поленами и всем чем ни попало.
В то время, когда живописец трудился над этою картиною и писал ее на большой деревянной доске, черт всеми силами старался мешать
ему: толкал невидимо под руку, подымал
из горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину; но, несмотря на все, работа была кончена, доска внесена в церковь и вделана в стену притвора, и с той поры черт поклялся мстить кузнецу.
Еще при месячной ночи варенуха и водка, настоянная на шафран, могла бы заманить Чуба, но в такую темноту вряд ли бы удалось кому стащить
его с печки и вызвать
из хаты.
Если бы ты знала, сколько возился около
него: две ночи не выходил
из кузницы; зато ни у одной поповны не будет такого сундука.