Неточные совпадения
«Это что за невидаль: „Вечера на хуторе близ Диканьки“? Что это за „Вечера“? И швырнул в свет какой-то пасичник! Слава богу!
еще мало ободрали гусей на перья и извели тряпья на бумагу!
Еще мало народу, всякого звания и сброду, вымарало пальцы в чернилах! Дернула же охота и пасичника потащиться вслед за другими! Право, печатной бумаги развелось столько, что не придумаешь скоро, что
бы такое завернуть в нее».
Еще был у нас один рассказчик; но тот (нечего
бы к ночи и вспоминать о нем) такие выкапывал страшные истории, что волосы ходили по голове.
— Насчет этого я вам скажу хоть
бы и про себя, — продолжал попович, — в бытность мою, примерно сказать,
еще в бурсе, вот как теперь помню…
Но
еще страннее,
еще неразгаданнее чувство пробудилось
бы в глубине души при взгляде на старушек, на ветхих лицах которых веяло равнодушием могилы, толкавшихся между новым, смеющимся, живым человеком.
Это ж
еще богачи так жили; а посмотрели
бы на нашу братью, на голь: вырытая в земле яма — вот вам и хата!
И это
бы еще не большая беда, а вот беда: у старого Коржа была дочка-красавица, какую, я думаю, вряд ли доставалось вам видывать.
— Вот одурел человек! добро
бы еще хлопец какой, а то старый кабан, детям на смех, танцует ночью по улице! — вскричала проходящая пожилая женщина, неся в руке солому. — Ступай в хату свою. Пора спать давно!
— Да, голову. Что он, в самом деле, задумал! Он управляется у нас, как будто гетьман какой. Мало того что помыкает, как своими холопьями,
еще и подъезжает к дивчатам нашим. Ведь, я думаю, на всем селе нет смазливой девки, за которою
бы не волочился голова.
— Что-то как старость придет!.. — ворчал Каленик, ложась на лавку. — Добро
бы,
еще сказать, пьян; так нет же, не пьян. Ей-богу, не пьян! Что мне лгать! Я готов объявить это хоть самому голове. Что мне голова? Чтоб он издохнул, собачий сын! Я плюю на него! Чтоб его, одноглазого черта, возом переехало! Что он обливает людей на морозе…
— И опять положил руки на стол с каким-то сладким умилением в глазах, приготовляясь слушать
еще, потому что под окном гремел хохот и крики: «Снова! снова!» Однако ж проницательный глаз увидел
бы тотчас, что не изумление удерживало долго голову на одном месте.
— Не всякий голова голове чета! — произнес с самодовольным видом голова. Рот его покривился, и что-то вроде тяжелого, хриплого смеха, похожего более на гудение отдаленного грома, зазвучало в его устах. — Как думаешь, пан писарь, нужно
бы для именитого гостя дать приказ, чтобы с каждой хаты принесли хоть по цыпленку, ну, полотна,
еще кое-чего… А?
Еще ни одна толпа парубков не показывалась под окнами хат; месяц один только заглядывал в них украдкою, как
бы вызывая принаряживавшихся девушек выбежать скорее на скрыпучий снег.
Еще при месячной ночи варенуха и водка, настоянная на шафран, могла
бы заманить Чуба, но в такую темноту вряд ли
бы удалось кому стащить его с печки и вызвать из хаты.
— Так ты, кум,
еще не был у дьяка в новой хате? — говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. — Там теперь будет добрая попойка! — продолжал Чуб, осклабив при этом свое лицо. — Как
бы только нам не опоздать.
Чуб долго
еще ворчал и бранился, а между тем в то же время раздумывал, на что
бы решиться.
Но если
бы, однако ж, снег не крестил взад и вперед всего перед глазами, то долго
еще можно было
бы видеть, как Чуб останавливался, почесывал спину, произносил: «Больно поколотил проклятый кузнец!» — и снова отправлялся в путь.
Если
бы еще не было народу, то, может быть, он нашел
бы средство вылезть; но вылезть из мешка при всех, показать себя на смех… это удерживало его, и он решился ждать, слегка только покряхтывая под невежливыми сапогами Чуба.
— Оно
бы и я так думал, чтобы в шинок; но ведь проклятая жидовка не поверит, подумает
еще, что где-нибудь украли; к тому же я только что из шинка. — Мы отнесем его в мою хату. Нам никто не помешает: жинки нет дома.
— Слава богу, мы не совсем
еще без ума, — сказал кум, — черт ли
бы принес меня туда, где она. Она, думаю, протаскается с бабами до света.
— Думай себе что хочешь, — сказал Данило, — думаю и я себе. Слава богу, ни в одном
еще бесчестном деле не был; всегда стоял за веру православную и отчизну, — не так, как иные бродяги таскаются бог знает где, когда православные бьются насмерть, а после нагрянут убирать не ими засеянное жито. На униатов [Униаты — принявшие унию, то есть объединение православной церкви с католической под властью римского папы.] даже не похожи: не заглянут в Божию церковь. Таких
бы нужно допросить порядком, где они таскаются.
В час, когда вечерняя заря тухнет,
еще не являются звезды, не горит месяц, а уже страшно ходить в лесу: по деревьям царапаются и хватаются за сучья некрещеные дети, рыдают, хохочут, катятся клубом по дорогам и в широкой крапиве; из днепровских волн выбегают вереницами погубившие свои души девы; волосы льются с зеленой головы на плечи, вода, звучно журча, бежит с длинных волос на землю, и дева светится сквозь воду, как будто
бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно усмехаются, щеки пылают, очи выманивают душу… она сгорела
бы от любви, она зацеловала
бы…
И все мертвецы вскочили в пропасть, подхватили мертвеца и вонзили в него свои зубы.
Еще один, всех выше, всех страшнее, хотел подняться из земли; но не мог, не в силах был этого сделать, так велик вырос он в земле; а если
бы поднялся, то опрокинул
бы и Карпат, и Седмиградскую и Турецкую землю; немного только подвинулся он, и пошло от того трясение по всей земле. И много поопрокидывалось везде хат. И много задавило народу.
Поймал ли
бы еще или не поймал Петро, а уже Иван ведет пашу арканом за шею к самому королю.
Сделай же, Боже, так, чтобы все потомство его не имело на земле счастья! чтобы последний в роде был такой злодей, какого
еще и не бывало на свете! и от каждого его злодейства чтобы деды и прадеды его не нашли
бы покоя в гробах и, терпя муку, неведомую на свете, подымались
бы из могил! А иуда Петро чтобы не в силах был подняться и оттого терпел
бы муку
еще горшую; и ел
бы, как бешеный, землю, и корчился
бы под землею!
А иуда Петро чтобы не мог подняться из земли, чтобы рвался грызть и себе, но грыз
бы самого себя, а кости его росли
бы, чем дальше, больше, чтобы чрез то
еще сильнее становилась его боль.
Как
бы то ни было, только с этих пор робость, и без того неразлучная с ним, увеличилась
еще более.
Может быть,
еще и этого скорее приехал
бы Иван Федорович, но набожный жид шабашовал по субботам и, накрывшись своею попоной, молился весь день.
— Я вам скажу, — продолжал все так же своему соседу Иван Иванович, показывая вид, будто
бы он не слышал слов Григория Григорьевича, — что прошлый год, когда я отправлял их в Гадяч, давали по пятидесяти копеек за штуку. И то
еще не хотел брать.
Вот, скинувши новые сапоги и обернувши в хустку, чтобы не покоробились от дождя, задал он такого бегуна, как будто панский иноходец. Влез в курень, промокши насквозь, накрылся тулупом и принялся ворчать что-то сквозь зубы и приголубливать черта такими словами, каких я
еще отроду не слыхивал. Признаюсь, я
бы, верно, покраснел, если
бы случилось это среди дня.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда
бы ведала Татьяна, // Когда
бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна
бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б
еще ты был со мной, // Я стал
бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где ты? приди: свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все
еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Да
еще пусть
бы дело делал, а то ни с того ни с другого сначала загородил околесину, а потом задумался.