Неточные совпадения
И
что им
делать в глухом городишке?
Вдруг из толпы студентов вышел старый сторож при анатомическом театре, знаменитый Волков, нередко помогавший студентам препарировать,
что он
делал замечательно умело.
Рядом с «писучей» ночлежкой была квартира «подшибал». В старое время типографщики наживали на подшибалах большие деньги. Да еще говорили,
что благодеяние
делают: «Куда ему, голому да босому, деваться!
Что ни дай — все пропьет!»
Но стоило городовому спросить: «
Что ты тут
делаешь, пащенок?» — он обязательно всю правду ахнет: «Калаулю.
Изредка заходили сыщики, но здесь им
делать было нечего. Мне их указывал Григорьев и много о них говорил. И многое из того,
что он говорил, мне пригодилось впоследствии.
Положим, это еще Кречинский
делал. Но Сухаревка выше Кречинского. Часы или булавку долго ли подменить! А вот подменить дюжину штанов — это может только Сухаревка. Делалось это так: ходят малые по толкучке, на плечах у них перекинуты связки штанов, совершенно новеньких, только
что сшитых, аккуратно сложенных.
Раз в неделю хозяйки кое-как моют и убирают свою квартиру или
делают вид,
что убирают, — квартиры загрязнены до невозможности, и их не отмоешь. Но есть хозяйки, которые никогда или, за редким исключением, не больше двух раз в году убирают свои квартиры, населенные ворами, пьяницами и проститутками.
— Ну, держи деньги,
что с тобой
делать! — как бы нехотя говорит торговка, торопливо сует продавцу горсть мелочи и вырывает у него купленную вещь.
С ним, уже во время работ, я спускался второй раз в Неглинку около Малого театра, где канал
делает поворот и где русло было так забито разной нечистью,
что вода едва проходила сверху узкой струйкой: здесь и была главная причина наводнений.
— Ах, Жорж! Не может он без глупых шуток! — улыбнулась она мне. — Простите, у нас беспорядок. Жорж возится с этой рванью, с переписчиками… Сидят и чешутся… На сорок копеек в день персидской ромашки выходит… А то без нее такой зоологический сад из квартиры
сделают,
что сбежишь… Они из «Собачьего зала».
Умчались к «Яру» подвыпившие за обедом любители «клубнички», картежники перебирались в игорные залы, а за «обжорным» столом в ярко освещенной столовой продолжали заседать гурманы, вернувшиеся после отдыха на мягких диванах и креслах гостиной, придумывали и обдумывали разные заковыристые блюда на ужин, а накрахмаленный повар в белом колпаке
делал свои замечания и нередко одним словом разбивал кулинарные фантазии, не считаясь с тем,
что за столом сидела сплоченная компания именитого московского купечества.
Но однажды за столом завсегдатаев появился такой гость, которому даже повар не мог
сделать ни одного замечания, а только подобострастно записывал то,
что гость говорил.
Лучший табак, бывший в моде, назывался «Розовый». Его
делал пономарь, живший во дворе церкви Троицы-Листы, умерший столетним стариком. Табак этот продавался через окошечко в одной из крохотных лавочек, осевших глубоко в землю под церковным строением на Сретенке. После его смерти осталось несколько бутылок табаку и рецепт, который настолько своеобразен,
что нельзя его не привести целиком.
И сразу успех неслыханный. Дворянство так и хлынуло в новый французский ресторан, где, кроме общих зал и кабинетов, был белый колонный зал, в котором можно было заказывать такие же обеды, какие
делал Оливье в особняках у вельмож. На эти обеды также выписывались деликатесы из-за границы и лучшие вина с удостоверением,
что этот коньяк из подвалов дворца Людовика XVI, и с надписью «Трианон».
— Нет, вы видели подвальную, ее мы уже сломали, а под ней еще была, самая страшная: в одном ее отделении картошка и дрова лежали, а другая половина была наглухо замурована… Мы и сами не знали,
что там помещение есть. Пролом
сделали, и наткнулись мы на дубовую, железом кованную дверь. Насилу сломали, а за дверью — скелет человеческий… Как сорвали дверь — как загремит, как цепи звякнули… Кости похоронили. Полиция приходила, а пристав и цепи унес куда-то.
Часа три мы пробыли здесь с Богатовым, пока он
сделал прекрасную зарисовку, причем десятник дал нам точные промеры подземелья. Ужасный каменный мешок, где был найден скелет, имел два аршина два вершка вышины, ширины — тоже два аршина два вершка, а глубины в одном месте, где ниша, — двадцать вершков, а в другом — тринадцать. Для
чего была сделана эта ниша, так мы и не догадались.
Чего-чего не заставляло
делать пожарных тогдашнее начальство, распоряжавшееся пожарными, как крепостными! Употребляли их при своих квартирах для работ и даже внаем сдавали. Так, в семидесятых годах обер-полицмейстер Арапов разрешил своим друзьям — антрепренерам клубных театров брать пожарных на роли статистов…
— Вот хоть взять конфеты, которые «ландрин» зовут… Кто Ландрин?
Что монпансье? Прежде это монпансье наши у французов выучились
делать, только продавали их в бумажках завернутые во всех кондитерских… А тут вон Ландрин… Тоже слово будто заморское,
что и надо для торговли, а вышло дело очень просто.
На кондитерскую Григория Ефимовича Елисеева это монпансье работал кустарь Федя. Каждое утро, бывало, несет ему лоток монпансье, — он по-особому его
делал, — половинка беленькая и красненькая, пестренькая, кроме него никто так
делать не умел, и в бумажках. После именин,
что ли, с похмелья, вскочил он товар Елисееву нести.
Когда дотанцуются до усталости, идут к свадебному обеду, который сразу делается шумным, потому
что буфет уже
сделал свое дело.
— Первое — это надо Сандуновские бани
сделать такими, каких Москва еще не видела и не увидит. Вместо развалюхи построим дворец для бань,
сделаем все по последнему слову науки, и
чем больше вложим денег, тем больше будем получать доходов, а Хлудовых сведем на нет. О наших банях заговорит печать, и ты — знаменитость!
—
Что? Московским архитекторам строить бани? А почему Хлудовы этого не
сделали? Почему они выписали из Вены строителя… Эйбушиц, кажется? А он вовсе не из крупных архитекторов… Там есть знаменитости покрупней. С московскими архитекторами я и работать не буду. Надо создать нечто новое, великое, слить Восток и Запад в этом дворце!..
Это — негласное, существовавшее все-таки с ведома полиции, но без официального разрешения, общество маклаков, являющихся на аукцион и сбивавших цены, чтобы купить даром ценные вещи,
что и ухитрялись
делать.
— Ну-к што ж. А ты напиши, как у Гоголя, только измени малость, по-другому все поставь да поменьше
сделай, в листовку. И всякому интересно,
что Тарас Бульба, а ни какой не другой. И всякому лестно будет, какая, мол, это новая такая Бульба! Тут, брат, важно заглавие, а содержание — наплевать, все равно прочтут, коли деньги заплачены. И за контрафакцию не привлекут, и все-таки Бульба — он Бульба и есть, а слова-то другие.
У портных «засидки» продолжались два дня. 9 сентября к семи часам вечера все сидят, ноги калачиком, на верстаках, при зажженной лампе. Еще засветло зажгут и сидят,
делая вид,
что шьют.
Студент поблагодарил меня, сказал,
что он напишет в своей газете,
сделает доклад в клубе,
что у них все интересуются Москвой, потому
что она — первый город в мире.