Неточные совпадения
Из переулка поворачивал на
такой же,
как и наша, косматой лошаденке странный экипаж. Действительно, какая-то гитара на колесах. А впереди — сиденье для кучера. На этой «гитаре» ехали купчиха в салопе с куньим воротником, лицом
и ногами в левую сторону,
и чиновник в фуражке с кокардой, с портфелем, повернутый весь в правую сторону, к нам лицом.
Летом с пяти, а зимой с семи часов вся квартира на ногах. Закусив наскоро, хозяйки
и жильцы, перекидывая на руку вороха разного барахла
и сунув за пазуху туго набитый кошелек, грязные
и оборванные, бегут на толкучку, на промысел. Это съемщики квартир, которые сами работают с утра до ночи.
И жильцы у них
такие же. Даже детишки вместе со старшими бегут на улицу
и торгуют спичками
и папиросами без бандеролей, тут
же сфабрикованными черт знает из
какого табака.
Лавки готового платья.
И здесь,
так же как на Сухаревке, насильно затаскивали покупателя. Около входа всегда галдеж от десятка «зазывал», обязанностью которых было хватать за полы проходящих по тротуарам
и тащить их непременно в магазин, не обращая внимания, нужно или не нужно ему готовое платье.
Мы долго шли, местами погружаясь в глубокую тину или невылазную, зловонную жидкую грязь, местами наклоняясь,
так как заносы грязи были настолько высоки, что невозможно было идти прямо, — приходилось нагибаться,
и все
же при этом я доставал головой
и плечами свод.
— Да очень просто: сделать нужно
так, чтобы пьеса осталась та
же самая, но чтобы
и автор
и переводчик не узнали ее. Я бы это сам сделал, да времени нет…
Как эту сделаете, я сейчас
же другую дам.
— Ведь это
же Дубровский, пушкинский Дубровский! Только разбойником не был, а вся его жизнь была,
как у Дубровского, —
и красавец,
и могучий,
и талантливый,
и судьба его
такая же!
Выбился в люди А. М. Корин, но он недолго прожил — прежняя ляпинская жизнь надорвала его здоровье. Его любили в училище
как бывшего ляпинца, выбившегося из
таких же,
как они сами, теплой любовью любили его. Преклонялись перед корифеями, а его любили
так же,
как любили
и А. С. Степанова. Его мастерская в Училище живописи помещалась во флигельке, направо от ворот с Юшкова переулка.
Еще в семи —
и восьмидесятых годах он был
таким же,
как и прежде, а то, пожалуй,
и хуже, потому что за двадцать лет грязь еще больше пропитала пол
и стены, а газовые рожки за это время насквозь прокоптили потолки, значительно осевшие
и потрескавшиеся, особенно в подземном ходе из общего огромного зала от входа с Цветного бульвара до выхода на Грачевку.
И сразу успех неслыханный. Дворянство
так и хлынуло в новый французский ресторан, где, кроме общих зал
и кабинетов, был белый колонный зал, в котором можно было заказывать
такие же обеды,
какие делал Оливье в особняках у вельмож. На эти обеды также выписывались деликатесы из-за границы
и лучшие вина с удостоверением, что этот коньяк из подвалов дворца Людовика XVI,
и с надписью «Трианон».
А потом ехал в «Эрмитаж», где уже сделался завсегдатаем вместе с десятками
таких же,
как он, «вась-сиясей»,
и мундирных
и штатских.
Прямо-таки сцена из пьесы «Воздушный пирог», что с успехом шла в Театре Революции. Все —
как живые!..
Так же жестикулирует Семен Рак,
так же нахальничает подкрашенная танцовщица Рита Керн… Около чувствующего себя неловко директора банка Ильи Коромыслова трется Мирон Зонт, просящий субсидию для своего журнала… А дальше секретари, секретарши, директора, коммерсанты обрыдловы
и все те
же Семены раки, самодовольные, начинающие жиреть…
В главном здании, с колоннадой
и красивым фронтоном, помещалась в центре нижнего этажа гауптвахта, дверь в которую была среди колонн, а перед ней — плацдарм с загородкой казенной окраски, черными
и белыми угольниками. Около полосатой,
такой же окраски будки с подвешенным колоколом стоял часовой
и нервно озирался во все стороны,
как бы не пропустить идущего или едущего генерала, которому полагалось «вызванивать караул».
Оркестр уже заиграл увертюру,
как вдруг из Немецкого клуба примчался верховой —
и прямо к брандмейстеру Сущевской части Корыто, который,
как начальство, в мундире
и каске, сидел у входа в театр. Верховой сунул ему повестку,
такую же,
какую минуту назад передал брандмейстеру Тверской части.
— Ну, хоть убей, сам никакого порока не видел! Не укажи Александр Михайлыч чутошную поволоку в прутике… Ну
и как это
так? Ведь
же от Дианки… Родной брат тому кобелю…
Тень лакея,
такого же старого,
как и барин, исчезала,
и через минуту рядом с ломберным столом появлялся сервированный столик.
Еще есть
и теперь в живых люди, помнящие «Татьянин день» в «Эрмитаже», когда В. А. Гольцева после его речи
так усиленно «качали», что сюртук его оказался разорванным пополам; когда после Гольцева
так же энергично чествовали А.
И. Чупрова
и даже разбили ему очки, подбрасывая его к потолку,
и как, тотчас после Чупрова, на стол вскочил косматый студент в красной рубахе
и порыжелой тужурке, покрыл шум голосов неимоверным басом, сильно ударяя на «о», по-семинарски...
А. П. Чехову пришлось жить в одной из квартир в новом банном дворце, воздух вокруг которого был
такой же,
как и при старых Сандунах.
У «Арсентьича» было сытно
и «омашнисто».
Так же,
как в знаменитом Егоровском трактире, с той только разницей, что здесь разрешалось курить. В Черкасском переулке в восьмидесятых годах был еще трактир, кажется Пономарева, в доме Карташева.
И домика этого давно нет. Туда ходила порядочная публика.
Пили
и ели потому, что дешево,
и никогда полиция не заглянет,
и скандалы кончаются тут
же, а купцу главное, чтобы «сокровенно» было. Ни в одном трактире не было
такого гвалта,
как в бубновской «дыре».
А над домом по-прежнему носились тучи голубей, потому что
и Красовский
и его сыновья были
такими же любителями,
как и Шустровы,
и у них под крышей также была выстроена голубятня. «Голубятня» —
так звали трактир,
и никто его под другим именем не знал, хотя официально он
так не назывался,
и в печати появилось это название только один раз, в московских газетах в 1905 году, в заметке под заглавием: «Арест революционеров в “Голубятне"».
Рос дом. Росли деревья. Открылась банкирская контора, а входа в нее с переулка нет. Хомяков сделал тротуар между домом
и своей рощей, отгородив ее от тротуара
такой же железной решеткой. Образовался,
таким образом, посредине Кузнецкого переулка неправильной формы треугольник, который долго слыл под названием Хомяковской рощи.
Как ни уговаривали
и власти,
и добрые знакомые, Хомяков не сдавался.
В
такой же колеснице стоял на Большом театре другой «кучер» — с лирой в руках — Аполлон. Обе группы были очень однотипны, потому что
как ворота,
так и Большой театр архитектор Бове строил одновременно, в двадцатых годах прошлого столетия.
Неточные совпадения
«
Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О,
так пойдем
же». Князь подходит // К своей жене
и ей подводит // Родню
и друга своего. // Княгиня смотрит на него… //
И что ей душу ни смутило, //
Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот
же тон, // Был
так же тих ее поклон.
Всё тот
же ль он иль усмирился? // Иль корчит
так же чудака? // Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, //
Как вы да я,
как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да
и нет.
Пролетки были поданы,
и он поехал тот
же час к полковнику, который изумил его
так,
как еще никогда ему не случалось изумляться.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут
же находившихся, приносивший с
таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям,
как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один,
как солнце, председатель.
Случись
же так, что,
как нарочно, в то время, когда господа чиновники
и без того находились в затруднительном положении, пришли к губернатору разом две бумаги.