Неточные совпадения
Во время
моих скитаний по трущобам и репортерской работы по преступлениям я часто встречался
с Рудниковым и всегда дивился его уменью найти след там, где, кажется, ничего нет. Припоминается одна из характерных встреч
с ним.
В доме Румянцева была, например, квартира «странников». Здоровеннейшие, опухшие от пьянства детины
с косматыми бородами; сальные волосы по плечам лежат, ни гребня, ни
мыла они никогда не видывали. Это монахи небывалых монастырей, пилигримы, которые век свой ходят от Хитровки до церковной паперти или до замоскворецких купчих и обратно.
Побывав уже под Москвой в шахтах артезианского колодца и прочитав описание подземных клоак Парижа в романе Виктора Гюго «Отверженные», я решил во что бы то ни стало обследовать Неглинку. Это было продолжение
моей постоянной работы по изучению московских трущоб,
с которыми Неглинка имела связь, как мне пришлось узнать в притонах Грачевки и Цветного бульвара.
Мои статьи о подземной клоаке под Москвой наделали шуму. Дума постановила начать перестройку Неглинки, и дело это было поручено
моему знакомому инженеру Н. М. Левачеву, известному охотнику,
с которым мы ездили не раз на зимние волчьи охоты.
В тот день, когда произошла история
с дыркой, он подошел ко мне на ипподроме за советом: записывать ли ему свою лошадь на следующий приз, имеет ли она шансы? На подъезде, после окончания бегов, мы случайно еще раз встретились, и он предложил по случаю дождя довезти меня в своем экипаже до дому. Я отказывался, говоря, что еду на Самотеку, а это ему не по пути, но он уговорил меня и, отпустив кучера, лихо домчал в своем шарабане до Самотеки, где я зашел к
моему старому другу художнику Павлику Яковлеву.
Сосед
мой, в свеженькой коломянковой паре, шляпе калабрийского разбойника и шотландском шарфике, завязанном «неглиже
с отвагой, а-ля черт меня побери», был человек
с легкой проседью на висках и
с бритым актерским лицом.
— Обворовываю талантливых авторов! Ведь на это я пошел, когда меня
с квартиры гнали… А потом привык. Я из-за куска хлеба, а тот имя свое на пьесах выставляет, слава и богатство у него. Гонорары авторские лопатой гребет, на рысаках ездит… А я? Расходы все
мои, получаю за пьесу двадцать рублей, из них пять рублей переписчикам… Опохмеляю их, оголтелых, чаем пою… Пока не опохмелишь, руки-то у них ходуном ходят…
У
С. И. Грибкова начал свою художественную карьеру и Н. И. Струнников, поступивший к нему в ученики четырнадцатилетним мальчиком. Так же как и все, был «на побегушках», был маляром, тер краски,
мыл кисти, а по вечерам учился рисовать
с натуры. Раз
С. И. Грибков послал ученика Струнникова к антиквару за Калужской заставой реставрировать какую-то старую картину.
— А ваш лучше. Мой-то костромской мятный.
С канупером табачок, по крепости — вырви глаз.
Ну я и говорю: «Ваше сиятельство, не обессудьте уж, не побрезгуйте
моим…» Да вот эту самую
мою анютку
с хвостиком, берестяную — и подношу…
— Никанор Маркелыч! А я к вам
с просьбой… Вот это
мои друзья — актеры… Представьте нам старого барина. Григорий-то здесь?
А вот этот шкафчик, —
мой собеседник указал на глубокую нишу, на деревянных новых полочках которой стояли бутылки
с наливками и разная посуда, — этот шкафчик ни больше ни меньше, как каменный мешок.
Из колодца воды
мыть посуду принесешь
с соседнего двора.
В письме к П. В. Нащокину А.
С. Пушкин 20 января 1835 года пишет: «Пугачев сделался добрым, исправным плательщиком оброка… Емелька Пугачев оброчный
мой мужик… Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой и все идет на расплату».
В одно из
моих ранних посещений клуба я проходил в читальный зал и в «говорильне» на ходу, мельком увидел старика военного и двух штатских, сидевших на диване в углу, а перед ними стоял огромный, в черном сюртуке,
с львиной седеющей гривой, полный энергии человек, то и дело поправлявший свое соскакивающее пенсне, который ругательски ругал «придворную накипь», по протекции рассылаемую по стране управлять губерниями.
Эстрада в столовой — это единственное место, куда пропускаются женщины, и то только в хоре. В самый же клуб, согласно
с основания клуба установленным правилам, ни одна женщина не допускалась никогда. Даже полы
мыли мужчины.
Среди рассеянной Москвы,
При толках виста и бостона,
При бальном лепете молвы
Ты любишь игры Аполлона.
Царица муз и красоты,
Рукою нежной держишь ты
Волшебный скипетр вдохновений,
И над задумчивым челом,
Двойным увенчанным венком,
И вьется, и пылает гений.
Певца, плененного тобой,
Не отвергай смиренной дани,
Внемли
с улыбкой голос
мой,
Как мимоездом Каталани
Цыганке внемлет кочевой.
Потом в банях появились семейные отделения, куда дамы высшего общества приезжали
с болонками и моськами. Горничные
мыли собачонок вместе
с барынями…
На одной сидит человек
с намыленным подбородком, другой держит его указательным и большим пальцами за нос, подняв ему голову, а сам, наклонившись к нему, заносит правой рукой бритву, наполовину в
мыле.
И каждый раз, как, бывало, увижу кудрявцовскую карамельку в цветной бумажке, хвостик
с одного конца, так и вспомню
моего учителя.
Я еще сидел в ванне, когда
с мочалками и
мылом в руках влетели два стройных и ловких красавчика, братья Дуровы, члены-любители нашего гимнастического общества.
А рядом
с ним крошечный, бритый по-актерски,
с лицом в кулачок и курчавыми волосами Вася Васильев. Оба обитатели «Чернышей», оба полулегальные и поднадзорные, оба
мои старые друзья.
Что такое? И спросить не у кого — ничего не вижу. Ощупываю шайку — и не нахожу ее; оказалось, что банщик ее унес, а голова и лицо в
мыле. Кое-как протираю глаза и вижу: суматоха! Банщики побросали своих клиентов, кого
с намыленной головой, кого лежащего в
мыле на лавке. Они торопятся налить из кранов шайки водой и становятся в две шеренги у двери в горячую парильню, высоко над головой подняв шайки.
Передо мной счет трактира Тестова в тридцать шесть рублей
с погашенной маркой и распиской в получении денег и подписями: «В. Долматов и О. Григорович». Число — 25 мая. Год не поставлен, но, кажется, 1897-й или 1898-й. Проездом из Петербурга зашли ко мне
мой старый товарищ по сцене В. П. Долматов и его друг О. П. Григорович, известный инженер, москвич. Мы пошли к Тестову пообедать по-московски. В левой зале нас встречает патриарх половых, справивший сорокалетний юбилей, Кузьма Павлович.
— Сбегай-ка на двор, там в санях под седушкой вобла лежит. Принеси. Знаешь,
моя лошадь гнедая,
с лысинкой.
Громадное владение досталось молодому Хомякову. Он тотчас же разломал флигель и решил на его месте выстроить роскошный каменный дом, но городская дума не утвердила его плана: она потребовала расширения переулка. Уперся Хомяков: «Ведь земля
моя». Город предлагал купить этот клок земли — Хомяков наотрез отказался продать: «Не желаю». И, огородив эту землю железной решеткой, начал строить дом. Одновременно
с началом постройки он вскопал за решеткой землю и посадил тополя, ветлу и осину.
Даже эта великолепная конская группа и статуя
с венком в руках настолько прошла мимо
моего внимания, что я не рассмотрел ее — чья это фигура.
В апреле 1876 года я встретил
моего товарища по сцене — певца Петрушу Молодцова (пел Торопку в Большом театре, а потом служил со мной в Тамбове). Он затащил меня в гости к своему дяде в этот серый дом
с палисадником, в котором бродила коза и играли два гимназистика-приготовишки.
Неточные совпадения
Добчинский. При мне-с не имеется, потому что деньги
мои, если изволите знать, положены в приказ общественного призрения.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться
с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже
мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь,
с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту.
Моя обязанность помогать проезжающим.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь
мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь
с мужиками? Теперь не те потребности; душа
моя жаждет просвещения.
Добчинский. Дело очень тонкого свойства-с: старший-то сын
мой, изволите видеть, рожден мною еще до брака.