Неточные совпадения
Знали еще букинисты одного курьезного покупателя. Долгое время ходил на Сухаревку старый лакей
с аршином в руках и требовал книги в хороших переплетах и непременно известного размера. За ценой не стоял. Его чудак барин, разбитый параличом и не оставлявший постели, таким образом составлял библиотеку,
вид которой утешал его.
Начиная
с полдня являются открыто уже не продающие ничего, а под
видом покупки проходят в лавочки, прилепленные в Китайской стене на Старой площади, где, за исключением двух-трех лавочек, все занимаются скупкой краденого.
Только
с уничтожением толкучки в конце восьмидесятых годов очистилась Старая площадь, и «Шипов дом» принял сравнительно приличный
вид.
Молодой, красивый немец… Попал в притон в нетрезвом
виде, заставили его пиво пить вместе
с девками. Помнит только, что все пили из стаканов, а ему поднесли в граненой кружке
с металлической крышкой, а на крышке птица, — ее только он и запомнил…
Начиная
с лестниц, ведущих в палатки, полы и клетки содержатся крайне небрежно, помет не вывозится, всюду запекшаяся кровь, которою пропитаны стены лавок, не окрашенных, как бы следовало по санитарным условиям, масляного краскою; по углам на полу всюду набросан сор, перья, рогожа, мочала… колоды для рубки мяса избиты и содержатся неопрятно, туши вешаются на ржавые железные невылуженные крючья, служащие при лавках одеты в засаленное платье и грязные передники, а ножи в неопрятном
виде лежат в привешанных к поясу мясников грязных, окровавленных ножнах, которые, по-видимому, никогда не чистятся…
Нижний зал трактира «Низок» —
с огромной печью. Здесь посетителям, прямо
с шестка, подавались блины, которые у всех на
виду беспрерывно пеклись
с утра до вечера. Толстые, румяные,
с разными начинками — «егоровские блины».
И позвонил. Вошел слуга, довольно обтрепанный, но чрезвычайно важный,
с седыми баками и совершенно лысой головой. Высокий, осанистый,
вида барственного.
Делалось это под
видом сбора на «погорелые места». Погорельцы, настоящие и фальшивые, приходили и приезжали в Москву семьями. Бабы
с ребятишками ездили в санях собирать подаяние деньгами и барахлом, предъявляя удостоверения
с гербовой печатью о том, что предъявители сего едут по сбору пожертвований в пользу сгоревшей деревни или села. Некоторые из них покупали особые сани,
с обожженными концами оглоблей, уверяя, что они только сани и успели вырвать из огня.
Тем не менее это парижского
вида учреждение известно было под названием «вшивая биржа». Та же, что и в старые времена, постоянная толпа около ящиков
с горячими пирожками…
Летняя столовая была в небольшом тенистом садике,
с огромным каштаном и цветочными клумбами, среди которых сверкали электричеством вычурные павильончики-беседки для ужинающих веселыми компаниями, а во всю длину сада тянулась широкая терраса, пристроенная к зданию клуба в
виде огромного балкона.
По одному
виду можно было понять, что каждому из них ничего не стоит остановить коня на полном карьере, прямо
с седла ринуться на матерого волка, задержанного на лету доспевшей собакой, налечь на него всем телом и железными руками схватить за уши, придавить к земле и держать, пока не сострунят.
В семидесятых годах формы у студентов еще не было, но все-таки они соблюдали моду, и студента всегда можно было узнать и по манерам, и по костюму. Большинство, из самых радикальных, были одеты по моде шестидесятых годов: обязательно длинные волосы, нахлобученная таинственно на глаза шляпа
с широченными полями и иногда — верх щегольства — плед и очки, что придавало юношам ученый
вид и серьезность. Так одевалось студенчество до начала восьмидесятых годов, времени реакции.
На
вид это был неизменно самый грязный дом в столице,
с облупленной штукатуркой, облезлый,
с никогда не мывшимися окнами, закоптелыми изнутри.
Впереди всех стояла в дни свадебных балов белая, золоченая, вся в стеклах свадебная карета, в которой привозили жениха и невесту из церкви на свадебный пир: на паре крупных лошадей в белоснежной сбруе, под голубой, если невеста блондинка, и под розовой, если невеста брюнетка, шелковой сеткой. Жених во фраке и белом галстуке и невеста, вся в белом,
с венком флердоранжа и
с вуалью на голове, были на
виду прохожих.
Лакеи ценились по важности
вида. Были такие,
с расчесанными седыми баками, что за министра можно принять… только фрак засаленный и всегда
с чужого плеча. Лакеи приглашались по публике глядя. И вина подавались тоже «по публике».
После перестройки Малкиеля дом Белосельских прошел через много купеческих рук. Еще Малкиель совершенно изменил фасад, и дом потерял
вид старинного дворца. Со времени Малкиеля весь нижний этаж
с зеркальными окнами занимал огромный магазин портного Корпуса, а бельэтаж — богатые квартиры. Внутренность роскошных зал была сохранена. Осталась и беломраморная лестница, и выходивший на парадный двор подъезд, еще помнивший возок Марии Волконской.
За вечно запертыми воротами был огромнейший двор, внутри которого — ряд зданий самого трущобного
вида. Ужас берет, когда посмотришь на сводчатые входы
с идущими под землю лестницами, которые вели в подвальные этажи
с окнами, забитыми железными решетками.
Тут был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут были дамы пожилые // В чепцах и в розах,
с виду злые; // Тут было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Неточные совпадения
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут был: // Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и
вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. // Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна
с ним.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, // И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: // И стол
с померкшею лампадой, // И груда книг, и под окном // Кровать, покрытая ковром, // И
вид в окно сквозь сумрак лунный, // И этот бледный полусвет, // И лорда Байрона портрет, // И столбик
с куклою чугунной // Под шляпой
с пасмурным челом, //
С руками, сжатыми крестом.
Мы все учились понемногу // Чему-нибудь и как-нибудь, // Так воспитаньем, слава богу, // У нас немудрено блеснуть. // Онегин был, по мненью многих // (Судей решительных и строгих), // Ученый малый, но педант. // Имел он счастливый талант // Без принужденья в разговоре // Коснуться до всего слегка, //
С ученым
видом знатока // Хранить молчанье в важном споре // И возбуждать улыбку дам // Огнем нежданных эпиграмм.
О, кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! // Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… // Его больной, угасший взор, // Молящий
вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, //
С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей
вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете //
С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».