Неточные совпадения
В 1839
году умер Свиньин, и его обширная усадьба и барские палаты
перешли к купцам Расторгуевым, владевшим ими вплоть до Октябрьской революции.
То же самое произошло и с домом Троекурова. Род Троекуровых вымер
в первой половине XVIII века, и дом
перешел к дворянам Соковниным, потом к Салтыковым, затем к Юрьевым, и, наконец,
в 1817
году был куплен «Московским мещанским обществом», которое поступило с ним чисто по-мещански: сдало его под гостиницу «Лондон», которая вскоре превратилась
в грязнейший извозчичий трактир, до самой революции служивший притоном шулеров, налетчиков, барышников и всякого уголовного люда.
После 1812
года дворец Хераскова
перешел во владение графа Разумовского, который и пристроил два боковых крыла, сделавших еще более грандиозным это красивое здание на Тверской. Самый же дворец с его роскошными залами, где среди мраморных колонн собирался цвет просвещеннейших людей тогдашней России, остался
в полной неприкосновенности, и
в 1831
году в нем поселился Английский клуб.
Рядом с Екатерининской больницей стоял прекрасный старинный особняк. До самой Октябрьской революции он принадлежал князю Волконскому, к которому
перешел еще
в пятидесятых
годах от князя Мещерского.
Так до 1917
года и служил этот дом,
переходя из рук
в руки, от кондитера к кондитеру: от Завьялова к Бурдину, Феоктистову и другим.
После смерти Е. И. Козицкой дом
перешел к ее дочери, княгине А. Г. Белосельской-Белозерской.
В этом-то самом доме находился исторический московский салон дочери Белосельского-Белозерского — Зинаиды Волконской. Здесь
в двадцатых
годах прошлого столетия собирались тогдашние представители искусства и литературы. Пушкин во время своих приездов
в Москву бывал у Зинаиды Волконской, которой посвятил известное стихотворение...
Во флигеле дома, где был театр Бренко, помещалась редакция журнала «Будильник». Прогорел театр Бренко, прогорел Малкиель, дома его
перешли к кредиторам. «Будильник» продолжал там существовать, и помещение редакции с портретами главных сотрудников,
в числе которых был еще совсем юный Антон Чехов, изображено Константином Чичаговым и напечатано
в красках во всю страницу журнала
в 1886
году.
А что к Фирсанову попало — пиши пропало! Фирсанов давал деньги под большие, хорошие дома — и так подведет, что уж дом обязательно очутится за ним. Много барских особняков и доходных домов сделалось его добычей.
В то время, когда А. П. Чехова держал за пуговицу Сергиенко, «Сандуны» были еще только
в залоге у Фирсанова, а через
год перешли к нему…
Неточные совпадения
Потребность любви вспыхнула
в нем живо, когда он
перешел за восемнадцать
лет.
Это был человек
лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности
в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала
в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась
в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность
переходила в позы всего тела, даже
в складки шлафрока.
— А где немцы сору возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца
переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб
в шкапах лежала по
годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря не валяется: наделают сухариков да с пивом и выпьют!
Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые
годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц; потом, по мере сближения с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием Обломова она
перешла к деспотическому проявлению воли, отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его
в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему с вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей.
Воспитанный
в недрах провинции, среди кротких и теплых нравов и обычаев родины,
переходя в течение двадцати
лет из объятий
в объятия родных, друзей и знакомых, он до того был проникнут семейным началом, что и будущая служба представлялась ему
в виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья
в тетрадку прихода и расхода, как делывал его отец.