Неточные совпадения
Привожу
слова пушкинского Пимена, но я его несравненно богаче:
на пестром фоне хорошо знакомого мне прошлого, где уже умирающего, где окончательно исчезнувшего, я вижу растущую не по дням, а по часам новую Москву. Она ширится, стремится вверх и вниз, в неведомую доселе стратосферу и в подземные глубины метро, освещенные электричеством, сверкающие мрамором чудесных зал.
Словом, это был не кто иной, как знаменитый П. Г. Зайчневский, тайно пробравшийся из места ссылки
на несколько дней в Москву.
За десятки лет все его огромные средства были потрачены
на этот музей, закрытый для публики и составлявший в полном смысле этого
слова жизнь для своего старика владельца, забывавшего весь мир ради какой-нибудь «новенькой старинной штучки» и никогда не отступившего, чтобы не приобрести ее.
Они ни с кем не сближаются и среди самого широкого разгула, самого сильного опьянения никогда не скажут своего имени, ни одним
словом не намекнут ни
на что былое.
Его окружали, щупали сукно, смеялись и стояли все
на рубле, и каждый бросал свое едкое
слово...
На одно
слово десять в ответ, да еще родителей до прабабушки помянут.
Конечно, от этого страдал больше всего небогатый люд, а надуть покупателя благодаря «зазывалам» было легко.
На последние деньги купит он сапоги, наденет, пройдет две-три улицы по лужам в дождливую погоду — глядь, подошва отстала и вместо кожи бумага из сапога торчит. Он обратно в лавку… «Зазывалы» уж узнали зачем и
на его жалобы закидают
словами и его же выставят мошенником: пришел, мол, халтуру сорвать, купил
на базаре сапоги, а лезешь к нам…
Взбрело в голову первое попавшееся
слово, и сейчас его
на французское.
Попугай или автомат
на сцене, а нужные
слова за него говорят за кулисами.
По этому магическому
слову калитка отворилась, со двора пахнуло зловонием, и мы прошли мимо дворника в тулупе, с громадной дубиной в руках,
на крыльцо флигеля и очутились в сенях.
Умчались к «Яру» подвыпившие за обедом любители «клубнички», картежники перебирались в игорные залы, а за «обжорным» столом в ярко освещенной столовой продолжали заседать гурманы, вернувшиеся после отдыха
на мягких диванах и креслах гостиной, придумывали и обдумывали разные заковыристые блюда
на ужин, а накрахмаленный повар в белом колпаке делал свои замечания и нередко одним
словом разбивал кулинарные фантазии, не считаясь с тем, что за столом сидела сплоченная компания именитого московского купечества.
Тогда Черняев приехал в Москву к Хлудову, последний устроил ему и себе в канцелярии генерал-губернатора заграничный паспорт, и
на лихой тройке, никому не говоря ни
слова, они вдвоем укатили из Москвы — до границ еще распоряжение о невыпуске Черняева из России не дошло.
Братья Ляпины — старики, почти одногодки. Старший — Михаил Иллиодорович — толстый, обрюзгший, малоподвижный, с желтоватым лицом,
на котором, выражаясь
словами Аркашки Счастливцева, вместо волос «какие-то перья растут».
На них лучшие картины получали денежные премии и прекрасно раскупались. Во время зимнего сезона общество устраивало «пятницы»,
на которые по вечерам собирались художники, ставилась натура, и они, «уставя брады свои» в пюпитры, молчаливо и сосредоточенно рисовали, попивая чай и перекидываясь между собой редкими
словами.
Понемногу
на место вымиравших помещиков номера заселялись новыми жильцами, и всегда
на долгие годы. Здесь много лет жили писатель С. Н. Филиппов и доктор Добров, жили актеры-москвичи,
словом, спокойные, небогатые люди, любившие уют и тишину.
На другой день вся Москва только и говорила об этом дьявольском поезде. А через несколько дней брандмайор полковник Потехин получил предписание, заканчивавшееся
словами: «…строжайше воспрещаю употреблять пожарных в театрах и других неподходящих местах. Полковник Арапов».
Меня, старого москвича и, главное, старого пожарного, резануло это
слово. Москва, любовавшаяся своим знаменитым пожарным обозом — сперва
на красавцах лошадях, подобранных по мастям, а потом бесшумными автомобилями, сверкающими медными шлемами, — с гордостью говорила...
В Москве с давних пор это
слово было ходовым, но имело совсем другое значение: так назывались особого рода нищие, являвшиеся в Москву
на зимний сезон вместе со своими господами, владельцами богатых поместий. Помещики приезжали в столицу проживать свои доходы с имений, а их крепостные — добывать деньги, часть которых шла
на оброк, в господские карманы.
Начал торговать сперва вразнос, потом по местам, а там и фабрику открыл. Стали эти конфеты называться «ландрин» —
слово показалось французским… ландрин да ландрин! А он сам новгородский мужик и фамилию получил от речки Ландры,
на которой его деревня стоит.
«Играющие» тогда уже стало обычным
словом, чуть ли не характеризующим сословие, цех, дающий, так сказать, право жительства в Москве. То и дело полиции при арестах приходилось довольствоваться ответами
на вопрос о роде занятий одним
словом: «играющий».
А в
слове «невеста» он «не» всегда писал отдельно. Когда ему указали
на эти грамматические ошибки, он сказал...
Поднимаешься
на пролет лестницы — дверь в Музей, в первую комнату, бывшую приемную. Теперь ее название: «Пугачевщина».
Слово, впервые упомянутое в печати Пушкиным. А дальше за этой комнатой уже самый Музей с большим бюстом первого русского революционера — Радищева.
Становилось шумнее. Запивая редкостные яства дорогими винами, гости пораспустились. После тостов, сопровождавшихся тушами оркестра, вдруг какой-то подгулявший гость встал и потребовал
слова. Елисеев взглянул, сделал нервное движение, нагнулся к архиерею и шепнул что-то
на ухо. Архиерей мигнул сидевшему
на конце стола протодьякону, не спускавшему глаз со своего владыки.
И по себе сужу: проработал я полвека московским хроникером и бытописателем, а мне и
на ум не приходило хоть
словом обмолвиться о банях, хотя я знал немало о них, знал бытовые особенности отдельных бань; встречался там с интереснейшими москвичами всех слоев, которых не раз описывал при другой обстановке. А ведь в Москве было шестьдесят самых разнохарактерных, каждая по-своему, бань, и, кроме того, все они имели постоянное население, свое собственное, сознававшее себя настоящими москвичами.
Даже в моей первой книге о «Москве и москвичах» я ни разу и нигде
словом не обмолвился и никогда бы не вспомнил ни их, ни ту обстановку, в которой жили банщики, если бы один добрый человек меня носом не ткнул, как говорится, и не напомнил мне одно
слово, слышанное мною где-то в глухой деревушке не то бывшего Зарайского, не то бывшего Коломенского уезда; помню одно лишь, что деревня была вблизи Оки, куда я часто в восьмидесятых годах ездил
на охоту.
Измученные непосильной работой и побоями, не видя вблизи себя товарищей по возрасту, не слыша ласкового
слова, они бежали в свои деревни, где иногда оставались, а если родители возвращали их хозяину, то они зачастую бежали
на Хитров, попадали в воровские шайки сверстников и через трущобы и тюрьмы нередко кончали каторгой.
— Первое — это надо Сандуновские бани сделать такими, каких Москва еще не видела и не увидит. Вместо развалюхи построим дворец для бань, сделаем все по последнему
слову науки, и чем больше вложим денег, тем больше будем получать доходов, а Хлудовых сведем
на нет. О наших банях заговорит печать, и ты — знаменитость!
И
на несчастье, из другой двери в это время входил Селедкин. Он не видел генерала, а только слышал
слово «селедку».
Был в трактире у «Арсентьича» половой, который не выносил
слова «лимон». Говорят, что когда-то он украл
на складе мешок лимонов, загулял у девочек, а они мешок развязали и вместо лимонов насыпали гнилого картофеля.
К Бубнову переходили после делового завтрака от Лопашова и «Арсентьича», если лишки за галстук перекладывали, а от Бубнова уже куда угодно, только не домой.
На неделю разгул бывал. Много было таких загуливающих типов. Один, например, пьет мрачно по трактирам и притонам, безобразничает и говорит только одно
слово...
И то и дело получают они телеграммы своих агентов из портовых городов о ценах
на хлеб. Иной поморщится, прочитав телеграмму, — убыток. Но
слово всегда было верно, назад не попятится. Хоть разорится, а
слово сдержит…
Впоследствии трактир Зверева был закрыт, а
на его месте находилась редакция «Русского
слова», тогда еще маленькой газетки.
Никто не ответил
на его
слова. Все испуганно замолчали и перешли
на другой разговор.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский
на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни
слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! //
На сем лице лишь гнева след…
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе
на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих
словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, //
Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили
на язык, // От коих я теперь отвык.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены
на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. //
На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким
словом, то крестом, // То вопросительным крючком.