Неточные совпадения
И вот «
на старости я сызнова живу» двумя жизнями: «старой» и «новой». Старая — фон новой, который должен отразить величие второй. И
моя работа делает меня молодым и счастливым — меня, прожившего и живущего
Переезжаем Садовую. У Земляного вала — вдруг суматоха. По всем улицам извозчики, кучера, ломовики нахлестывают лошадей и жмутся к самым тротуарам.
Мой возница остановился
на углу Садовой.
— Куда-нибудь
на похороны или
на свадьбу везут, — пояснил
мой возница и добавил: — Сейчас
на Лубянке лошадку попоим. Давай копейку: пойло за счет седока.
Пока
мой извозчик добивался ведра в очереди, я
на все успел насмотреться, поражаясь суете, шуму и беспорядочности этой самой тогда проезжей площади Москвы… Кстати сказать, и самой зловонной от стоянки лошадей.
С
моим другом, актером Васей Григорьевым, мы были в дождливый сентябрьский вечер у знакомых
на Покровском бульваре. Часов в одиннадцать ночи собрались уходить, и тут оказалось, что у Григорьева пропало с вешалки его летнее пальто. По следам оказалось, что вор влез в открытое окно, оделся и вышел в дверь.
Но не успел он еще как следует нахохотаться, как зашлепали по лужам шаги, и
мой посланный, задыхаясь, вырос перед нами и открыл громадную черную руку,
на которой лежали папиросы, медь и сверкало серебро.
— Для дураков, Андрей Михайлович, для дураков… Повешу в гостиной — за
моих предков сойдут… Так в четверг, милости просим, там же
на Цветном, над
моей старой квартирой… сегодня снял в бельэтаже…
Я подтянул выше
мои охотничьи сапоги, застегнул
на все пуговицы кожаный пиджак и стал спускаться.
Я встал
на дно, и холодная сырость воды проникла сквозь
мои охотничьи сапоги.
Мои статьи о подземной клоаке под Москвой наделали шуму. Дума постановила начать перестройку Неглинки, и дело это было поручено
моему знакомому инженеру Н. М. Левачеву, известному охотнику, с которым мы ездили не раз
на зимние волчьи охоты.
На другой день я читал
мою статью уже лежа в постели при высокой температуре, от гриппа я в конце концов совершенно оглох
на левое ухо, а потом и правое оказалось поврежденным.
В тот день, когда произошла история с дыркой, он подошел ко мне
на ипподроме за советом: записывать ли ему свою лошадь
на следующий приз, имеет ли она шансы?
На подъезде, после окончания бегов, мы случайно еще раз встретились, и он предложил по случаю дождя довезти меня в своем экипаже до дому. Я отказывался, говоря, что еду
на Самотеку, а это ему не по пути, но он уговорил меня и, отпустив кучера, лихо домчал в своем шарабане до Самотеки, где я зашел к
моему старому другу художнику Павлику Яковлеву.
Тогда я прислонился к дереву, стянул сапог и тотчас открыл причину боли: оказалось, что
мой маленький перочинный ножик провалился из кармана и сполз в сапог. Сунув ножик в карман, я стал надевать сапог и тут услышал хлюпанье по лужам и тихий разговор. Я притих за деревом. Со стороны Безымянки темнеет
на фоне радужного круга от красного фонаря тихо движущаяся группа из трех обнявшихся человек.
— Во-первых, никакого убитого не было, а подняли пьяного, которого ограбили
на Грачевке, перетащили его в
мой участок и подкинули.
— Персидская ромашка! О нет, вы не шутите, это в жизни вещь великая. Не будь ее
на свете — не был бы я таким, каким вы меня видите, а
мой патрон не состоял бы в членах Общества драматических писателей и не получал бы тысячи авторского гонорара, а «Собачий зал»… Вы знаете, что такое «Собачий зал»?..
Сосед
мой, в свеженькой коломянковой паре, шляпе калабрийского разбойника и шотландском шарфике, завязанном «неглиже с отвагой, а-ля черт меня побери», был человек с легкой проседью
на висках и с бритым актерским лицом.
— Обворовываю талантливых авторов! Ведь
на это я пошел, когда меня с квартиры гнали… А потом привык. Я из-за куска хлеба, а тот имя свое
на пьесах выставляет, слава и богатство у него. Гонорары авторские лопатой гребет,
на рысаках ездит… А я? Расходы все
мои, получаю за пьесу двадцать рублей, из них пять рублей переписчикам… Опохмеляю их, оголтелых, чаем пою… Пока не опохмелишь, руки-то у них ходуном ходят…
У С. И. Грибкова начал свою художественную карьеру и Н. И. Струнников, поступивший к нему в ученики четырнадцатилетним мальчиком. Так же как и все, был «
на побегушках», был маляром, тер краски,
мыл кисти, а по вечерам учился рисовать с натуры. Раз С. И. Грибков послал ученика Струнникова к антиквару за Калужской заставой реставрировать какую-то старую картину.
И князь свой Храппе бросил —
на «самтре» перешел, первым покупателем у
моего будочника стал.
А вот этот шкафчик, —
мой собеседник указал
на глубокую нишу,
на деревянных новых полочках которой стояли бутылки с наливками и разная посуда, — этот шкафчик ни больше ни меньше, как каменный мешок.
Мы пролезли в пролом, спустились
на четыре ступеньки вниз,
на каменный пол; здесь подземный мрак еще боролся со светом из проломанного потолка в другом конце подземелья. Дышалось тяжело… Проводник
мой вынул из кармана огарок свечи и зажег… Своды… кольца… крючья…
Я вышел
на улицу и только хотел сесть
на извозчика, как увидел
моего товарища по журнальной работе — иллюстратора Н. А. Богатова.
Много анекдотов можно было бы припомнить про княжение Долгорукова
на Москве, но я ограничусь только одним, относящимся, собственно, к генерал-губернаторскому дому, так как цель
моих записок — припомнить старину главным образом о домах и местностях Москвы.
В письме к П. В. Нащокину А. С. Пушкин 20 января 1835 года пишет: «Пугачев сделался добрым, исправным плательщиком оброка… Емелька Пугачев оброчный
мой мужик… Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой и все идет
на расплату».
В одно из
моих ранних посещений клуба я проходил в читальный зал и в «говорильне»
на ходу, мельком увидел старика военного и двух штатских, сидевших
на диване в углу, а перед ними стоял огромный, в черном сюртуке, с львиной седеющей гривой, полный энергии человек, то и дело поправлявший свое соскакивающее пенсне, который ругательски ругал «придворную накипь», по протекции рассылаемую по стране управлять губерниями.
В литературе о банном быте Москвы ничего нет. Тогда все это было у всех
на глазах, и никого не интересовало писать о том, что все знают: ну кто будет читать о банях? Только в словаре Даля осталась пословица, очень характерная для многих бань: «Торговые бани других чисто
моют, а сами в грязи тонут!»
Даже в
моей первой книге о «Москве и москвичах» я ни разу и нигде словом не обмолвился и никогда бы не вспомнил ни их, ни ту обстановку, в которой жили банщики, если бы один добрый человек меня носом не ткнул, как говорится, и не напомнил мне одно слово, слышанное мною где-то в глухой деревушке не то бывшего Зарайского, не то бывшего Коломенского уезда; помню одно лишь, что деревня была вблизи Оки, куда я часто в восьмидесятых годах ездил
на охоту.
Когда появилось в печати «Путешествие в Арзрум», где Пушкин так увлекательно описал тифлисские бани, Ламакина выписала из Тифлиса
на пробу банщиков-татар, но они у коренных москвичей, любивших горячий полок и душистый березовый веник, особого успеха не имели, и их больше уже не выписывали. Зато наши банщики приняли совет Пушкина и завели для любителей полотняный пузырь для
мыла и шерстяную рукавицу.
На одной сидит человек с намыленным подбородком, другой держит его указательным и большим пальцами за нос, подняв ему голову, а сам, наклонившись к нему, заносит правой рукой бритву, наполовину в
мыле.
Его превосходительство квартировал тогда в доме Тинкова,
на Пречистенке, а супруга Тинкова —
моя крестная мать.
Что такое? И спросить не у кого — ничего не вижу. Ощупываю шайку — и не нахожу ее; оказалось, что банщик ее унес, а голова и лицо в
мыле. Кое-как протираю глаза и вижу: суматоха! Банщики побросали своих клиентов, кого с намыленной головой, кого лежащего в
мыле на лавке. Они торопятся налить из кранов шайки водой и становятся в две шеренги у двери в горячую парильню, высоко над головой подняв шайки.
— Сбегай-ка
на двор, там в санях под седушкой вобла лежит. Принеси. Знаешь,
моя лошадь гнедая, с лысинкой.
Громадное владение досталось молодому Хомякову. Он тотчас же разломал флигель и решил
на его месте выстроить роскошный каменный дом, но городская дума не утвердила его плана: она потребовала расширения переулка. Уперся Хомяков: «Ведь земля
моя». Город предлагал купить этот клок земли — Хомяков наотрез отказался продать: «Не желаю». И, огородив эту землю железной решеткой, начал строить дом. Одновременно с началом постройки он вскопал за решеткой землю и посадил тополя, ветлу и осину.
Я спустился в эту темноту, держась за руку
моего знакомого. Ничего не видя кругом, сделал несколько шагов. Щелкнул выключатель, и яркий свет электрической лампы бросил тень
на ребра сводов. Желтые полосы заиграли
на переплетах книг и
на картинах над письменным столом.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние
мое было весьма печальное, но, уповая
на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже
на чай и сахар. Если ж и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да
на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи
мои; это такой народ, что
на жизнь
мою готовы покуситься.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать
на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту.
Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий (хватаясь за голову).Ах, боже
мой, боже
мой! Ступай скорее
на улицу, или нет — беги прежде в комнату, слышь! и принеси оттуда шпагу и новую шляпу. Ну, Петр Иванович, поедем!
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О ты, что в горести напрасно
на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю
мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)