Неточные совпадения
— Вот
потому двадцать годов
и стою там на посту, а то
и дня не простоишь, пришьют! Конечно, всех знаю.
Здесь жили профессионалы-нищие
и разные мастеровые, отрущобившиеся окончательно. Больше портные, их звали «раками»,
потому что они, голые, пропившие последнюю рубаху, из своих нор никогда
и никуда не выходили. Работали день
и ночь, перешивая тряпье для базара, вечно с похмелья, в отрепьях, босые.
Главную долю, конечно, получает съемщик,
потому что он покупатель краденого, а нередко
и атаман шайки.
Никого
и ничего не боялся Рудников. Даже сам Кулаков, со своими миллионами, которого вся полиция боялась,
потому что «с Иваном Петровичем генерал-губернатор за ручку здоровался», для Рудникова был ничто. Он прямо являлся к нему на праздник
и, получив от него сотенную, гремел...
Его сестра, О. П. Киреева, — оба они были народники — служила акушеркой в Мясницкой части, была любимицей соседних трущоб Хитрова рынка, где ее все звали по имени
и отчеству; много восприняла она в этих грязных ночлежках будущих нищих
и воров, особенно, если, по несчастью, дети родились от матерей замужних, считались законными, а
потому и не принимались в воспитательный дом, выстроенный исключительно для незаконнорожденных
и подкидышей.
Младенец был законнорожденный, а
потому его не приняли в воспитательный дом, а взяла его ночлежница-нищенка
и стала с ним ходить побираться.
Заснула как-то пьяная на Рождество на улице,
и отморозил ребенок два пальца, которые долго гнили, а она не лечила —
потому подавали больше: высунет он перед прохожим изъязвленную руку… ну
и подают сердобольные…
— Касьяном зову —
потому и не врет. Такие в три года один раз родятся… Касьяны все правдивые бывают!..
И бежали в трущобу,
потому что им не страшен ни холод, ни голод, ни тюрьма, ни побои…
Через год она мне показала единственное письмо от Коськи, где он сообщает — письмо писано под его диктовку, — что пришлось убежать от своих «ширмачей», «
потому, что я их обманул
и что правду им сказать было нельзя… Убежал я в Ярославль, доехал под вагоном, а оттуда попал летом в Астрахань, где работаю на рыбных промыслах, а потом обещали меня взять на пароход. Я выучился читать».
Сюда в старину москвичи ходили разыскивать украденные у них вещи,
и не безуспешно,
потому что исстари Сухаревка была местом сбыта краденого.
По утрам, когда нет клиентов, мальчишки обучались этому ремеслу на отставных солдатах, которых брили даром. Изрежет неумелый мальчуган несчастного, а тот сидит
и терпит,
потому что в билете у него написано: «бороду брить, волосы стричь, по миру не ходить». Через неделю опять солдат просит побрить!
Это типы, подходящие к маклакам второй категории,
и на них другой способ охоты приноровлен,
потому что эти продавцы — народ не совестливый
и не трусливый, их
и не запугаешь
и не заговоришь.
— Экономия: внизу в вагоне пятак, а здесь, на свежем воздухе, три копейки…
И не из экономии я езжу здесь, а вот из-за нее… —
И погрозил дымящейся сигарищей. — Именно эти сигары только
и курю… Три рубля вагон, полтора рубля грядка, да-с, — клопосдохс, настоящий империал,
потому что только на империале конки
и курить можно… Не хотите ли сделаться империалистом? — предлагает мне сигару.
На обедах играл оркестр Степана Рябова, а пели хоры — то цыганский, то венгерский, чаще же русский от «Яра». Последний пользовался особой любовью,
и содержательница его, Анна Захаровна, была в почете у гуляющего купечества за то, что умела потрафлять купцу
и знала, кому какую певицу порекомендовать; последняя исполняла всякий приказ хозяйки,
потому что контракты отдавали певицу в полное распоряжение содержательницы хора.
Реже приглашался цыганский хор Федора Соколова от «Яра»
и Христофора из «Стрельны»,
потому что с цыганками было не так-то просто ладить. Цыганку деньгами не купишь.
И венгерки тоже не нравились купечеству...
Учащимся
и молодым художникам доступа не было, а
потому «пятницы» были нудны
и скучны — недаром их прозвали «казенные пятницы».
Вдоль стен широкие турецкие диваны, перед ними столики со спичками
и пепельницами, кальян для любителей. Сидят, хохочут, болтают без умолку… Кто-нибудь бренчит на балалайке, кое-кто дремлет. А «мертвецкой» звали
потому, что под утро на этих диванах обыкновенно спали кто лишнее выпил или кому очень далеко было до дому…
Еще в семи —
и восьмидесятых годах он был таким же, как
и прежде, а то, пожалуй,
и хуже,
потому что за двадцать лет грязь еще больше пропитала пол
и стены, а газовые рожки за это время насквозь прокоптили потолки, значительно осевшие
и потрескавшиеся, особенно в подземном ходе из общего огромного зала от входа с Цветного бульвара до выхода на Грачевку.
—
Потому, что хлебушко заботу любит. Выпечка-то выпечкой, а вся сила в муке. У меня покупной муки нет, вся своя, рожь отборную покупаю на местах, на мельницах свои люди поставлены, чтобы ни соринки, чтобы ни пылинки… А все-таки рожь бывает разная, выбирать надо. У меня все больше тамбовская, из-под Козлова, с Роминской мельницы идет мука самая лучшая.
И очень просто! — заканчивал всегда он речь своей любимой поговоркой.
За эту табакерку он заплатил бешеные деньги в Париже,
потому что это была табакерка Наполеона I. Из-за нее, как рассказывал владелец, Наполеон проиграл Ватерлоо, так как, нюхая табак, недослышал доклада адъютанта, перепутал направления
и двинул кавалерию по пересеченной местности, а пехоту — по равнине.
Назывался он не в насмешку над заседавшими там старичками, а
потому, что там велась слишком мелкая игра,
и играющие, как умные детки, молчали наравне с мундирными портретами по стенам. А чуть кто-нибудь возвышал голос в карточном споре, поднимались удивленные головы, раздавалось повелительное «тс»,
и все смолкало.
Бывали здесь богатые купеческие свадьбы, когда около дома стояли чудные запряжки; бывали
и небогатые, когда стояли вдоль бульвара кареты, вроде театральных, на клячах которых в обыкновенное время возили актеров императорских театров на спектакли
и репетиции. У этих карет иногда проваливалось дно,
и ехавшие бежали по мостовой, вопя о спасении… Впрочем, это было безопасно,
потому что заморенные лошади еле двигались… Такой случай в восьмидесятых годах был на Петровке
и закончился полицейским протоколом.
Вода, жар
и пар одинаковые, только обстановка иная. Бани как бани! Мочалка — тринадцать, мыло по одной копейке. Многие из них
и теперь стоят, как были,
и в тех же домах, как
и в конце прошлого века, только публика в них другая, да старых хозяев, содержателей бань, нет,
и память о них скоро совсем пропадет,
потому что рассказывать о них некому.
С удовольствием он рассказывал, любил говорить,
и охотно все его слушали. О себе он не любил поминать, но все-таки приходилось,
потому что рассказывал он только о том, где сам участником был, где себя не выключишь.
—
Потому, что служат тузам, королям
и дамам…
И всякий валет, даже червонный, им приказывает… — объяснил мне старый половой Федотыч
и, улыбаясь, добавил: — Ничего! Козырная шестерка
и туза бьёт!
И едут извозчики в Столешников
потому, что там очень уж сомовина жирна
и ситнички всегда горячие.
Пили
и ели
потому, что дешево,
и никогда полиция не заглянет,
и скандалы кончаются тут же, а купцу главное, чтобы «сокровенно» было. Ни в одном трактире не было такого гвалта, как в бубновской «дыре».
А над домом по-прежнему носились тучи голубей,
потому что
и Красовский
и его сыновья были такими же любителями, как
и Шустровы,
и у них под крышей также была выстроена голубятня. «Голубятня» — так звали трактир,
и никто его под другим именем не знал, хотя официально он так не назывался,
и в печати появилось это название только один раз, в московских газетах в 1905 году, в заметке под заглавием: «Арест революционеров в “Голубятне"».
Первые три недели актеры поблещут подарками, а там начинают линять: портсигары на столе не лежат, часы не вынимаются, а там уже пиджаки плотно застегиваются,
потому что
и последнее украшение — цепочка с брелоками — уходит вслед за часами в ссудную кассу. А затем туда же следует
и гардероб, за который плачены большие деньги, собранные трудовыми грошами.
Объяснил я ему, что эти два домика в старину, когда еще железных дорог не было, были заставами
и назывались кордегардией,
потому что в них стоял военный караул, а между зданиями был шлагбаум,
и так далее.
В такой же колеснице стоял на Большом театре другой «кучер» — с лирой в руках — Аполлон. Обе группы были очень однотипны,
потому что как ворота, так
и Большой театр архитектор Бове строил одновременно, в двадцатых годах прошлого столетия.
Вот эту картину я помнил,
потому что каждый раз —
и проходя,
и проезжая — видел ее.
Московские улицы к этому времени уже покрылись булыжными мостовыми,
и по ним запрыгали извозчичьи дрожки на высоких рессорах, названные так
потому, что ездоки на них тряслись как в лихорадке.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Очень почтительным
и самым тонким образом. Все чрезвычайно хорошо говорил. Говорит: «Я, Анна Андреевна, из одного только уважения к вашим достоинствам…»
И такой прекрасный, воспитанный человек, самых благороднейших правил! «Мне, верите ли, Анна Андреевна, мне жизнь — копейка; я только
потому, что уважаю ваши редкие качества».
Хлестаков. Да что? мне нет никакого дела до них. (В размышлении.)Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Унтер-офицерская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь, до этого вам далеко… Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я
потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки.
Городничий. Ведь оно, как ты думаешь, Анна Андреевна, теперь можно большой чин зашибить,
потому что он запанибрата со всеми министрами
и во дворец ездит, так поэтому может такое производство сделать, что со временем
и в генералы влезешь. Как ты думаешь, Анна Андреевна: можно влезть в генералы?
И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь напропалую за его женой
и дочкой; не решился только, с которой начать, — думаю, прежде с матушки,
потому что, кажется, готова сейчас на все услуги.
—
потому что, случится, поедешь куда-нибудь — фельдъегеря
и адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!»
И там на станциях никому не дадут, все дожидаются: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе
и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там — стой, городничий! Хе, хе, хе! (Заливается
и помирает со смеху.)Вот что, канальство, заманчиво!