Неточные совпадения
Я, конечно, был очень рад сделать это для Глеба Ивановича, и мы в восьмом часу вечера (это было в октябре) подъехали
к Солянке. Оставив извозчика, пешком
пошли по грязной площади, окутанной осенним туманом, сквозь который мерцали тусклые окна трактиров и фонарики торговок-обжорок. Мы остановились на минутку около торговок,
к которым подбегали полураздетые оборванцы, покупали зловонную пищу, причем непременно ругались из-за копейки или куска прибавки, и, съев, убегали в ночлежные дома.
—
Пойдем!
Пойдем отсюда… Лучшего нигде не увидим. Спасибо тебе! — обернулся Глеб Иванович
к оборванцу, поклонился ему и быстро потащил меня с площади. От дальнейшего осмотра ночлежек он отказался.
По вечерам мельтешились тени. Люди с чайниками и ведерками
шли к реке и возвращались тихо: воду носили.
Добивает Цаплю всеведущий сыщик и
идет дальше,
к ювелирным палаткам, где выигравшие деньги шулера обращают их в золотые вещи, чтоб потом снова проиграться на мельницах…
— Рррра-ррр-ра-а!
К началу! У нас Юлия Пастраны [Женщина с бородой, которую в то время показывали в цирках и балаганах.] — двоюродная внучка от облизьяны! Дыра на боку, вся в шелку!.. — И
пойдет и
пойдет…
Был в шестидесятых годах в Москве полицмейстер Лужин, страстный охотник, державший под Москвой свою псарню. Его доезжачему всучили на Старой площади сапоги с бумажными подошвами, и тот пожаловался на это своему барину, рассказав, как и откуда получается купцами товар. Лужин
послал его узнать подробности этой торговли. Вскоре охотник пришел и доложил, что сегодня рано на Старую площадь
к самому крупному оптовику-торговцу привезли несколько возов обуви из Кимр.
На крайнем
к окну столе
шла ожесточенная игра в банк.
— Да так. Года два назад написал я комедию. Туда, сюда — не берут. Я —
к нему в театр. Не застаю.
Иду на дом. Он принимает меня в роскошном кабинете. Сидит важно, развалясь в кресле у письменного стола.
«Вторничные» обеды были особенно многолюдны. Здесь отводили свою душу богачи-купцы, питавшиеся всухомятку в своих амбарах и конторах,
посылая в трактир
к Арсентьичу или в «сундучный ряд» за горячей ветчиной и белугой с хреном и красным уксусом, а то просто покупая эти и другие закуски и жареные пирожки у разносчиков, снующих по городским рядам и торговым амбарам Ильинки и Никольской.
Женившись, он продолжал свою жизнь без изменения, только стал еще задавать знаменитые пиры в своем Хлудовском тупике, на которых появлялся всегда в разных костюмах: то в кавказском, то в бухарском, то римским полуголым гладиатором с тигровой шкурой на спине, что
к нему
шло благодаря чудному сложению и отработанным мускулам и от чего в восторг приходили московские дамы, присутствовавшие на пирах.
Он
пошел к Ляпину проситься в общежитие, но своим видом и озлобленно-дерзким разговором произвел на братьев такое впечатление, что они отказали ему в приеме в общежитие.
У С. И. Грибкова начал свою художественную карьеру и Н. И. Струнников, поступивший
к нему в ученики четырнадцатилетним мальчиком. Так же как и все, был «на побегушках», был маляром, тер краски, мыл кисти, а по вечерам учился рисовать с натуры. Раз С. И. Грибков
послал ученика Струнникова
к антиквару за Калужской заставой реставрировать какую-то старую картину.
Ловкий Петр Кирилыч первый придумал «художественно» разрезать такой пирог. В одной руке вилка, в другой ножик; несколько взмахов руки, и в один миг расстегай обращался в десятки тоненьких ломтиков, разбегавшихся от центрального куска печенки
к толстым румяным краям пирога, сохранившего свою форму.
Пошла эта мода по всей Москве, но мало кто умел так «художественно» резать расстегаи, как Петр Кирилыч, разве только у Тестова — Кузьма да Иван Семеныч. Это были художники!
Приезжие
идут во второй зал, низенький, с широкими дубовыми креслами. Занимают любимый стол,
к которому привыкли, располагаясь на разлатых диванах…
Перед большими праздниками,
к великому удивлению начальства, Лефортовская и Рогожская части переполнялись арестантами, и по всей Москве
шли драки и скандалы, причем за «бесписьменность» задерживалось неимоверное количество бродяг, которые указывали свое местожительство главным образом в Лефортове и Рогожской, куда их и пересылали с конвоем для удостоверения личности.
И, отпущенный, прямо
шел к Филиппову пить свой утренний кофе.
Когда зал этот освобождался
к двум часам ночи, стулья перед сценой убирались, вкатывался десяток круглых столов для «железки», и
шел открытый азарт вовсю, переносившийся из разных столовых, гостиных и специальных карточных комнат.
И рисует воображение дальнейшую картину: вышел печальный и мрачный поэт из клуба,
пошел домой,
к Никитским воротам, в дом Гончаровых,
пошел по Тверской,
к Страстной площади.
В письме
к П. В. Нащокину А. С. Пушкин 20 января 1835 года пишет: «Пугачев сделался добрым, исправным плательщиком оброка… Емелька Пугачев оброчный мой мужик… Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой и все
идет на расплату».
По окончании акта студенты вываливают на Большую Никитскую и толпами, распевая «Gaudeamus igitur», [«Итак, радуйтесь, друзья…» (название старинной студенческой песни на латинском языке).] движутся
к Никитским воротам и
к Тверскому бульвару, в излюбленные свои пивные. Но
идет исключительно беднота; белоподкладочники, надев «николаевские» шинели с бобровыми воротниками, уехали на рысаках в родительские палаты.
Были у водочника Петра Смирнова два приказчика — Карзин и Богатырев. Отошли от него и открыли свой винный погреб в Златоустинском переулке, стали разливать свои вина, — конечно, мерзость. Вина эти не
шли. Фирма собиралась уже прогореть, но, на счастье, пришел
к ним однажды оборванец и предложил некоторый проект, а когда еще показал им свой паспорт, то оба в восторг пришли: в паспорте значилось — мещанин Цезарь Депре…
Они становятся впереди гостей, а вслед за ними
идут пары: сначала — родители жениха и становятся по правую руку от жениха, потом — родители невесты подходят
к ним и становятся рядом с невестой, предварительно расцеловавшись с детьми и между собой.
Когда дотанцуются до усталости,
идут к свадебному обеду, который сразу делается шумным, потому что буфет уже сделал свое дело.
Слух о привидении
пошел со двора; из людской перекинулся
к барыниным приживалкам.
Моющийся сдавал платье в раздевальню, получал жестяной номерок на веревочке, иногда надевал его на шею или привязывал
к руке, а то просто нацеплял на ручку шайки и
шел мыться и париться. Вор, выследив в раздевальне, ухитрялся подменить его номерок своим, быстро выходил, получал платье и исчезал с ним. Моющийся вместо дорогой одежды получал рвань и опорки.
Так же было и с сапожником.
Идет «молодец» с дядей в Каретный ряд
к земляку-сапожнику.
В некоторых банях даже воровали городскую воду. Так, в Челышевских банях,
к великому удивлению всех, пруд во дворе, всегда полный воды, вдруг высох, и бани остались без воды. Но на другой день вода опять появилась — и все
пошло по-старому.
Старший Федор все так же ростовщичал и резал купоны, выезжая днем в город, по делам. Обедали оба брата дома, ели исключительно русские кушанья, без всяких деликатесов, но ни тот, ни другой не пил.
К восьми вечера они
шли в трактир Саврасенкова на Тверской бульвар, где собиралась самая разнообразная публика и кормили дешево.
Никогда и ничем не болевший старик вдруг почувствовал, как он говорил, «стеснение в груди». Ему посоветовали сходить
к Захарьину, но, узнав, что за прием на дому тот берет двадцать пять рублей, выругался и не
пошел.
После спектакля стояла очередью театральная публика.
Слава Тестова забила Турина и «Саратов». В 1876 году купец Карзинкин купил трактир Турина, сломал его, выстроил огромнейший дом и составил «Товарищество Большой Московской гостиницы», отделал в нем роскошные залы и гостиницу с сотней великолепных номеров. В 1878 году открылась первая половина гостиницы. Но она не помешала Тестову, прибавившему
к своей вывеске герб и надпись: «Поставщик высочайшего двора».
Передо мной счет трактира Тестова в тридцать шесть рублей с погашенной маркой и распиской в получении денег и подписями: «В. Долматов и О. Григорович». Число — 25 мая. Год не поставлен, но, кажется, 1897-й или 1898-й. Проездом из Петербурга зашли ко мне мой старый товарищ по сцене В. П. Долматов и его друг О. П. Григорович, известный инженер, москвич. Мы
пошли к Тестову пообедать по-московски. В левой зале нас встречает патриарх половых, справивший сорокалетний юбилей, Кузьма Павлович.
Купцы обыкновенно в трактир
идут, в амбар едут, а
к «Яру» и вообще «за заставу» — попадают!
Когда
пошло увлечение модой и многие из трактиров стали называться «ресторанами» — даже «Арсентьич», перейдя в другие руки, стал именоваться в указателе официально «Старочеркасский ресторан», а публика
шла все так же в «трактир»
к «Арсентьичу».
Пьянство здесь поддерживалось самими хозяевами: оно приковывало
к месту. Разутому и раздетому куда
идти? Да и дворник в таком виде не выпустит на улицу, и жаловаться некому.
Через час четверть выпита: опять огонь убавили. Сидят, молчат.
Посылают мальчишку
к главному закройщику — и тот же разговор, та же четверть, а на другой день — все на работе.