Неточные совпадения
Владельцы
этих дворцов возмущались страшным соседством, употребляли все меры, чтобы уничтожить его, но ни речи, гремевшие в угоду им в заседаниях думы, ни дорого стоящие хлопоты у администрации ничего
сделать не могли.
Положим,
это еще Кречинский
делал. Но Сухаревка выше Кречинского. Часы или булавку долго ли подменить! А вот подменить дюжину штанов —
это может только Сухаревка. Делалось
это так: ходят малые по толкучке, на плечах у них перекинуты связки штанов, совершенно новеньких, только что сшитых, аккуратно сложенных.
Трактир Полякова продолжал процветать, пока не разогнали Шиповку. Но
это сделала не полиция. Дом после смерти слишком человеколюбивого генерала Шилова приобрело императорское человеколюбивое общество и весьма не человеколюбиво принялось оно за старинных вольных квартирантов. Все силы полиции и войска, которые были вызваны в помощь ей, были поставлены для осады неприступной крепости. Старики, помнящие
эту ночь, рассказывали так...
Семнадцать пьес в прошлом году ему
сделал и получил за
это триста тридцать четыре рубля.
— Да очень просто:
сделать нужно так, чтобы пьеса осталась та же самая, но чтобы и автор и переводчик не узнали ее. Я бы
это сам
сделал, да времени нет… Как
эту сделаете, я сейчас же другую дам.
— Ах, Жорж! Не может он без глупых шуток! — улыбнулась она мне. — Простите, у нас беспорядок. Жорж возится с
этой рванью, с переписчиками… Сидят и чешутся… На сорок копеек в день персидской ромашки выходит… А то без нее такой зоологический сад из квартиры
сделают, что сбежишь… Они из «Собачьего зала».
Тем не менее в «Ляпинке» бывали обыски и нередко арестовывалась молодежь, но жандармы старались
это делать, из боязни столкновения, не в самом помещении, а на улице, — ловили поодиночке.
Лучший табак, бывший в моде, назывался «Розовый». Его
делал пономарь, живший во дворе церкви Троицы-Листы, умерший столетним стариком. Табак
этот продавался через окошечко в одной из крохотных лавочек, осевших глубоко в землю под церковным строением на Сретенке. После его смерти осталось несколько бутылок табаку и рецепт, который настолько своеобразен, что нельзя его не привести целиком.
И сразу успех неслыханный. Дворянство так и хлынуло в новый французский ресторан, где, кроме общих зал и кабинетов, был белый колонный зал, в котором можно было заказывать такие же обеды, какие
делал Оливье в особняках у вельмож. На
эти обеды также выписывались деликатесы из-за границы и лучшие вина с удостоверением, что
этот коньяк из подвалов дворца Людовика XVI, и с надписью «Трианон».
Часа три мы пробыли здесь с Богатовым, пока он
сделал прекрасную зарисовку, причем десятник дал нам точные промеры подземелья. Ужасный каменный мешок, где был найден скелет, имел два аршина два вершка вышины, ширины — тоже два аршина два вершка, а глубины в одном месте, где ниша, — двадцать вершков, а в другом — тринадцать. Для чего была сделана
эта ниша, так мы и не догадались.
— Вот хоть взять конфеты, которые «ландрин» зовут… Кто Ландрин? Что монпансье? Прежде
это монпансье наши у французов выучились
делать, только продавали их в бумажках завернутые во всех кондитерских… А тут вон Ландрин… Тоже слово будто заморское, что и надо для торговли, а вышло дело очень просто.
На кондитерскую Григория Ефимовича Елисеева
это монпансье работал кустарь Федя. Каждое утро, бывало, несет ему лоток монпансье, — он по-особому его
делал, — половинка беленькая и красненькая, пестренькая, кроме него никто так
делать не умел, и в бумажках. После именин, что ли, с похмелья, вскочил он товар Елисееву нести.
Во-первых, он при заказе никогда не посылал завали арестантам, а всегда свежие калачи и сайки; во-вторых, у него велся особый счет, по которому видно было, сколько барыша давали
эти заказы на подаяние, и
этот барыш он целиком отвозил сам в тюрьму и жертвовал на улучшение пищи больным арестантам. И
делал все
это он «очень просто», не ради выгод или медальных и мундирных отличий благотворительных учреждений.
— До сих пор одна из них, — рассказывал мне автор дневника и очевидец, — она уж и тогда-то не молода была, теперь совсем старуха, я ей накладку каждое воскресенье
делаю, — каждый раз в своем блудуаре со смехом про
этот вечер говорит… «Да уж забыть пора», — как-то заметил я ей. «И што ты… Про хорошее лишний раз вспомнить приятно!»
Всех разогнали, а всех ли вы выбили,
Сделавши подлость и срам?
Это свершили вы к вашей погибели.
Память позорная вам!
— Мне угодно запечатать ваш магазин. Я мог бы
это сделать и вчера, и третьего дня, но без вас не хотел. Я — вновь назначенный акцизный чиновник
этого участка.
Эту операцию
делали тоже в «мыльнях», но здесь мальчика с тазом не было, и кровь спускали прямо на пол.
— Первое —
это надо Сандуновские бани
сделать такими, каких Москва еще не видела и не увидит. Вместо развалюхи построим дворец для бань,
сделаем все по последнему слову науки, и чем больше вложим денег, тем больше будем получать доходов, а Хлудовых сведем на нет. О наших банях заговорит печать, и ты — знаменитость!
— Что? Московским архитекторам строить бани? А почему Хлудовы
этого не
сделали? Почему они выписали из Вены строителя… Эйбушиц, кажется? А он вовсе не из крупных архитекторов… Там есть знаменитости покрупней. С московскими архитекторами я и работать не буду. Надо создать нечто новое, великое, слить Восток и Запад в
этом дворце!..
Неизменными посетителями
этого трактира были все московские сибиряки. Повар, специально выписанный Лопашовым из Сибири,
делал пельмени и строганину. И вот как-то в восьмидесятых годах съехались из Сибири золотопромышленники самые крупные и обедали по-сибирски у Лопашова в
этой самой «избе», а на меню стояло: «Обед в стане Ермака Тимофеевича», и в нем значилось только две перемены: первое — закуска и второе-«сибирские пельмени».
А. Т. Зверев имел два трактира — один в Гавриковом переулке «Хлебная биржа». Там заседали оптовики-миллионеры, державшие в руках все хлебное дело, и там делались все крупные сделки за чайком.
Это был самый тихий трактир. Даже голосов не слышно. Солидные купцы
делают сделки с уха на ухо, разве иногда прозвучит...
Это — негласное, существовавшее все-таки с ведома полиции, но без официального разрешения, общество маклаков, являющихся на аукцион и сбивавших цены, чтобы купить даром ценные вещи, что и ухитрялись
делать.
— Ну-к што ж. А ты напиши, как у Гоголя, только измени малость, по-другому все поставь да поменьше
сделай, в листовку. И всякому интересно, что Тарас Бульба, а ни какой не другой. И всякому лестно будет, какая, мол,
это новая такая Бульба! Тут, брат, важно заглавие, а содержание — наплевать, все равно прочтут, коли деньги заплачены. И за контрафакцию не привлекут, и все-таки Бульба — он Бульба и есть, а слова-то другие.
Я спустился в
эту темноту, держась за руку моего знакомого. Ничего не видя кругом,
сделал несколько шагов. Щелкнул выключатель, и яркий свет электрической лампы бросил тень на ребра сводов. Желтые полосы заиграли на переплетах книг и на картинах над письменным столом.
Они говорили, что все это вздор, что похищенье губернаторской дочки более дело гусарское, нежели гражданское, что Чичиков не
сделает этого, что бабы врут, что баба что мешок: что положат, то несет, что главный предмет, на который нужно обратить внимание, есть мертвые души, которые, впрочем, черт его знает, что значат, но в них заключено, однако ж, весьма скверное, нехорошее.
Неточные совпадения
«Ах! няня,
сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской
этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
В глуши что
делать в
эту пору? // Гулять? Деревня той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, // Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? — поверяй расход, // Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра то ж, // И славно зиму проведешь.
— Да что ж, барин,
делать, время-то такое; кнута не видишь, такая потьма! — Сказавши
это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только заметил он, что Селифан подгулял.
В
это время стоявший позади лакей утер посланнику нос, и очень хорошо
сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля.
— В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там
сделают всякие справки и выправки по
этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию, и дело будет сделано.