Неточные совпадения
С восьмидесятых годов, когда
в Москве начали выходить газеты и запестрели объявлениями колокольных заводов, Сухаревка перестала пускать небылицы, которые
в те времена служили рекламой. А колоколозаводчик неукоснительно появлялся на Сухаревке и скупал «серебряный звон». За ним очень ухаживали старьевщики, так
как он был не из типов, искавших «на грош пятаков».
Но во
время турецкой войны дети и внуки кимряков были «вовлечены
в невыгодную сделку»,
как они объясняли на суде, поставщиками на армию, которые дали огромные заказы на изготовление сапог с бумажными подметками. И лазили по снегам балканским и кавказским солдаты
в разорванных сапогах, и гибли от простуды… И опять с
тех пор пошли бумажные подметки… на Сухаревке, на Смоленском рынке и по мелким магазинам с девизом «на грош пятаков» и «не обманешь — не продашь».
«Развлечение», модный иллюстрированный журнал
того времени, целый год печатал на заглавном рисунке своего журнала центральную фигуру пьяного купца, и вся Москва знала, что это Миша Хлудов, сын миллионера — фабриканта Алексея Хлудова, которому отведена печатная страничка
в словаре Брокгауза,
как собирателю знаменитой хлудовской библиотеки древних рукописей и книг, которую описывали известные ученые.
Ляпины родом крестьяне не
то тамбовские, не
то саратовские. Старший
в юности служил у прасола и гонял гурты
в Москву. Как-то
в Моршанске, во
время одного из своих путешествий, он познакомился со скопцами, и
те уговорили его перейти
в их секту, предлагая за это большие деньги.
Подозвали Волгужева.
В отрепанном пиджаке,
как большинство учеников
того времени, он подошел к генералгубернатору, который был выше его ростом на две головы, и взял его за пуговицу мундира, что привело
в ужас все начальство.
Еще
в семи — и восьмидесятых годах он был таким же,
как и прежде, а
то, пожалуй, и хуже, потому что за двадцать лет грязь еще больше пропитала пол и стены, а газовые рожки за это
время насквозь прокоптили потолки, значительно осевшие и потрескавшиеся, особенно
в подземном ходе из общего огромного зала от входа с Цветного бульвара до выхода на Грачевку.
Они выплывают во
время уж очень крупных скандалов и бьют направо и налево, а
в помощь им всегда становятся завсегдатаи — «болдохи», которые дружат с ними,
как с нужными людьми, с которыми «дело делают» по сбыту краденого и пользуются у них приютом, когда опасно ночевать
в ночлежках или
в своих «хазах». Сюда же никакая полиция никогда не заглядывала, разве только городовые из соседней будки, да и
то с самыми благими намерениями — получить бутылку водки.
На полу лежал огромный мягкий ковер персидского рисунка,
какие в те времена ткали крепостные искусницы.
Да и
как не поощрять, когда пословица
в те давние
времена ходила: «Каждая купчиха имеет мужа — по закону, офицера — для чувств, а кучера — для удовольствия».
Как же кухарке было не иметь кума-пожарного!
Из года
в год актерство помещалось
в излюбленных своих гостиницах и меблирашках, где им очищали места содержатели, предупрежденные письмами, хотя
в те времена и это было лишнее: свободных номеров везде было достаточно, а особенно
в таких больших гостиницах,
как «Челыши».
Почти полвека стояла зрячая Фемида, а может быть, и до сего
времени уцелела
как памятник старины
в том же виде. Никто не обращал внимания на нее, а когда один газетный репортер написал об этом заметку
в либеральную газету «Русские ведомости»,
то она напечатана не была.
Бани строились
в большинстве случаев деревянные, одноэтажные, так
как в те времена, при примитивном водоснабжении, во второй этаж подавать воду было трудно.
Стихотворение это,
как иначе
в те времена и быть не могло, напечатать не разрешили. Оно ходило по рукам и читалось с успехом на нелегальных вечеринках.
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться,
как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К
тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение
того времени,
как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.