Неточные совпадения
Здесь
жили профессионалы-нищие и разные мастеровые, отрущобившиеся окончательно. Больше портные, их звали «раками», потому что они, голые, пропившие последнюю рубаху, из своих нор никогда и никуда не выходили. Работали день и ночь, перешивая тряпье для базара, вечно с похмелья,
в отрепьях, босые.
Они ютились больше
в «вагончике». Это был крошечный одноэтажный флигелек
в глубине владения Румянцева.
В первой половине восьмидесятых годов там появилась и
жила подолгу красавица, которую звали «княжна». Она исчезала на некоторое время из Хитровки, попадая за свою красоту то на содержание, то
в «шикарный» публичный дом, но всякий раз возвращалась
в «вагончик» и пропивала все свои сбережения.
В «Каторге» она распевала французские шансонетки, танцевала модный тогда танец качучу.
Здесь
жил он сам, а
в доме № 24, на «вольном месте»,
жила его дворня, были конюшни, погреба и подвалы.
А вот — аристократы. Они
жили частью
в доме Орлова, частью
в доме Бунина. Среди них имелись и чиновники, и выгнанные со службы офицеры, и попы-расстриги.
В восьмидесятых годах здесь
жили даже «князь с княгиней», слепой старик с беззубой старухой женой, которой он диктовал, иногда по-французски, письма к благодетелям, своим старым знакомым, и получал иногда довольно крупные подачки, на которые подкармливал голодных переписчиков.
Он
прожил где-то
в захолустном городишке на глубоком севере несколько лет, явился
в Москву на Хитров и навсегда поселился
в этой квартире.
Уж и били его воры за правду, а он все свое. Почему такая правда
жила в ребенке — никто не знал. Покойный старик грибник объяснял по-своему эту черту своего любимца...
Коська со своей шайкой
жил здесь, а потом все «переехали» на Балкан,
в подземелья старого водопровода.
Десятки лет он
жил на 1-й Мещанской
в собственном двухэтажном домике вдвоем со старухой прислугой.
Он
жил совершенно одиноко,
в квартире его — все знали — было много драгоценностей, но он никого не боялся: за него горой стояли громилы и берегли его, как он их берег, когда это было возможно.
Еще до русско-турецкой войны
в Златоустенском переулке
в доме Медынцева совершенно одиноко
жил богатый старик индеец.
Восточные люди вообще
жили тогда
в подворьях Ильинки и Никольской.
И он
жил в таком переулке, где днем торговля идет, а ночью ни одной души не увидишь.
А какие там типы были! Я знал одного из них. Он брал у хозяина отпуск и уходил на Масленицу и Пасху
в балаганы на Девичьем поле
в деды-зазывалы. Ему было под сорок,
жил он с мальчиков у одного хозяина. Звали его Ефим Макариевич. Не Макарыч, а из почтения — Макариевич.
Квартиры почти все на имя женщин, а мужья состоят при них. Кто портной, кто сапожник, кто слесарь. Каждая квартира была разделена перегородками на углы и койки…
В такой квартире
в трех-четырех разгороженных комнатках
жило человек тридцать, вместе с детьми…
За десятки лет после левачевской перестройки снова грязь и густые нечистоты образовали пробку
в повороте канала под Китайским проездом, около Малого театра. Во время войны наводнение было так сильно, что залило нижние
жилые этажи домов и торговые заведения, но никаких мер сонная хозяйка столицы — городская дума не принимала.
Здесь
жили женщины, совершенно потерявшие образ человеческий, и их «коты», скрывавшиеся от полиции, такие, которым даже рискованно было входить
в ночлежные дома Хитровки.
—
Прожил! Вот коньки лаковые, вот чепчик… Ни финаги
в кармане!
— Вижу-с. Вот потому-то я хотел, чтобы вы ко мне
в комнату зашли. Там отдельный выход. Приятели собрались…
В картишки поиграть. Ведь я здесь не
живу…
Когда карета Хлудова
в девять часов вечера подъехала, как обычно, к клубу и швейцар отворил дверку кареты, Хлудов лежал на подушках
в своем цилиндре уже без признаков жизни. Состояние перешло к его детям, причем Миша продолжал прожигать жизнь, а его брат Герасим, совершенно ему противоположный, сухой делец, продолжал блестящие дела фирмы,
живя незаметно.
В это время он женился на дочери содержателя меблированных комнат, с которой он познакомился у своей сестры, а сестра
жила с его отцом
в доме, купленном для нее на Тверском бульваре.
— Как свиньи
живете. Забрались
в дыру, а рядом залы пустые. Перенесите спальню
в светлую комнату!
В гостиную!
В зал!
Поселится юноша и до окончания курса
живет, да и кончившие курсы иногда оставались и
жили в «Ляпинке» до получения места.
Эти две различные по духу и по виду партии далеко держались друг от друга. У бедноты не было знакомств, им некуда было пойти, да и не
в чем. Ютились по углам, по комнаткам, а собирались погулять
в самых дешевых трактирах. Излюбленный трактир был у них неподалеку от училища,
в одноэтажном домике на углу Уланского переулка и Сретенского бульвара, или еще трактир «Колокола» на Сретенке, где собирались живописцы, работавшие по церквам. Все
жили по-товарищески: у кого заведется рублишко, тот и угощает.
Выли и «вечные ляпинцы». Были три художника — Л., Б. и X., которые по десять — пятнадцать лет
жили в «Ляпинке» и оставались
в ней долгое время уже по выходе из училища. Обжились тут, обленились. Существовали разными способами: писали картинки для Сухаревки, малярничали, когда трезвые… Ляпины это знали, но не гнали: пускай
живут, а то пропадут на Хитровке.
В это же время, около полуночи, из своего казенного дома переходил бульвар обер-полицмейстер Козлов, направляясь на противоположную сторону бульвара, где
жила известная московская красавица портниха.
Кучер служил у какой-то княгини и, узнав, что Жукову негде
жить, приютил его
в своей комнатке, при конюшне.
Автор его тоже
жил в «Ляпинке».
В его большой мастерской было место всем. Приезжает какой-нибудь живописец из провинции и
живет у него, конечно, ничего не делая, пока место найдет, пьет, ест.
Это были радостные дни для Грибкова.
Живет месяц, другой, а потом опять исчезает, ютится по притонам, рисуя
в трактирах, по заказам буфетчиков, за водку и еду.
А при жизни С. И. Грибков не забывал товарищей. Когда разбил паралич знаменитого
В.
В. Пукирева и он
жил в бедной квартирке
в одном из переулков на Пречистенке, С. И. Грибков каждый месяц посылал ему пятьдесят рублей с кем-нибудь из своих учеников. О
В.
В. Пукиреве С. И. Грибков всегда говорил с восторгом...
Выбился
в люди А. М. Корин, но он недолго
прожил — прежняя ляпинская жизнь надорвала его здоровье. Его любили
в училище как бывшего ляпинца, выбившегося из таких же, как они сами, теплой любовью любили его. Преклонялись перед корифеями, а его любили так же, как любили и А. С. Степанова. Его мастерская
в Училище живописи помещалась во флигельке, направо от ворот с Юшкова переулка.
Уже
в конце восьмидесятых годов он появился
в Москве и сделался постоянным сотрудником «Русских ведомостей» как переводчик, кроме того, писал
в «Русской мысли».
В Москве ему
жить было рискованно, и он ютился по маленьким ближайшим городкам, но часто наезжал
в Москву, останавливаясь у друзей.
В редакции, кроме самых близких людей, мало кто знал его прошлое, но с друзьями он делился своими воспоминаниями.
Первая половина шестидесятых годов была началом буйного расцвета Москвы,
в которую устремились из глухих углов помещики
проживать выкупные платежи после «освободительной» реформы.
В прежние годы Охотный ряд был застроен с одной стороны старинными домами, а с другой — длинным одноэтажным зданием под одной крышей, несмотря на то, что оно принадлежало десяткам владельцев. Из всех этих зданий только два дома были
жилыми: дом, где гостиница «Континенталь», да стоящий рядом с ним трактир Егорова, знаменитый своими блинами. Остальное все лавки, вплоть до Тверской.
Сарай этот имеет маленькое отделение, еще более зловонное,
в котором
живет сторож заведующего очисткой бойни Мокеева.
Когда Василия Голицына, по проискам врагов,
в числе которых был Троекуров, сослали и секвестровали его имущество, Петр I подарил его дом грузинскому царевичу, потомки которого уже не
жили в доме, а сдавали его внаем под торговые здания.
В 1871 году дом был продан какому-то купцу. Дворец превратился
в трущобу.
Мосолов
жил в своей огромной квартире один, имел прислугу из своих бывших крепостных.
Номера все были месячные, занятые постоянными жильцами. Среди них, пока не вымерли,
жили тамбовские помещики (Мосолов сам был из их числа), еще
в семидесятых годах приехавшие
в Москву доживать свой век на остатки выкупных, полученных за «освобожденных» крестьян.
Казаков
жил у своего друга, тамбовского помещика Ознобишина, двоюродного брата Ильи Ознобишина, драматического писателя и прекрасного актера-любителя, останавливавшегося
в этом номере во время своих приездов
в Москву на зимний сезон.
Англичанин скандалил и доказывал, что это его собственный дом, что он купил его у владельца, дворянина Шпейера, за 100 тысяч рублей со всем инвентарем и приехал
в нем
жить.
В Москве с давних пор это слово было ходовым, но имело совсем другое значение: так назывались особого рода нищие, являвшиеся
в Москву на зимний сезон вместе со своими господами, владельцами богатых поместий. Помещики приезжали
в столицу
проживать свои доходы с имений, а их крепостные — добывать деньги, часть которых шла на оброк,
в господские карманы.
Начиная от «Челышей» и кончая «Семеновной», с первой недели поста актеры
жили весело. У них водились водочка, пиво, самовары, были шумные беседы… Начиная с четвертой — начинало стихать. Номера постепенно освобождались: кто уезжал
в провинцию, получив место, кто соединялся с товарищем
в один номер. Начинали коптить керосинки: кто прежде обедал
в ресторане, стал варить кушанье дома, особенно семейные.
В них, к сожалению, ни слова о быте, о типах игроков, за счет азарта которых
жил и пировал клуб.
Так года два подряд каждое воскресенье мальчуган приводил на веревке красивую и ласковую рыжую собаку по кличке Цезарь, дворняжку, которая
жила на извозчичьем дворе-трактире
в Столешниковом переулке, и продавал ее.
В письме к П.
В. Нащокину А. С. Пушкин 20 января 1835 года пишет: «Пугачев сделался добрым, исправным плательщиком оброка… Емелька Пугачев оброчный мой мужик… Денег он мне принес довольно, но как около двух лет
жил я
в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой и все идет на расплату».
Первый дом назывался между своими людьми «Чебышевская крепость», или «Чебыши», а второй величали «Адом». Это — наследие нечаевских времен. Здесь
в конце шестидесятых годов была штаб-квартира, где
жили студенты-нечаевцы и еще раньше собирались каракозовцы, члены кружка «Ад».
В каждой комнатушке студенческих квартир «Латинского квартала»
жило обыкновенно четверо. Четыре убогие кровати, они же стулья, столик да полка книг.
В доме князя Волконского много лет
жил его родственник, разбитый параличом граф Шувалов, крупный вельможа. Его часто вывозили
в колясочке на Нарышкинский сквер.
А тогда
в нем
жили… черти.