Неточные совпадения
От Тестова мы вышли полными
друзьями,
и я с
той минуты всего себя отдал «Русским ведомостям».
В 1905 году было приостановлено издание с 22 декабря по 1 января 1906 года за
то, что «редакция газеты „Русские ведомости“ во время мятежного движения, еще не кончившегося в Москве
и в
других городах, явно поддерживала его, собирала открыто значительные пожертвования в пользу разных забастовочных комитетов, политических ссыльных, борцов за свободу
и пр.».
Каково же было удивление, когда на
другой день утром жена, вынимая газеты из ящика у двери, нашла в нем часы с цепочкой, завернутые в бумагу! При часах грамотно написанная записка: «Стырено по ошибке, не знали, что ваши, получите с извинением». А сверху написано: «В.А. Гиляровскому».
Тем и кончилось. Может быть, я
и встречался где-нибудь с автором этого дела
и письма, но никто не намекнул о происшедшем.
Я привожу здесь маленький кусочек из этой поездки, но самое описание холерных ужасов интересно было в
то время для газетной статьи, а теперь интереснее припомнить кое-что из подробностей
тех дней, припомнить
то, что уж более никогда не повторится, —
и людей таких нет,
и быт совсем
другой стал.
До сего времени не знаю, был ли это со мной приступ холеры (заразиться можно было сто раз) или что
другое, но этим дело не кончилось, а вышло нечто смешное
и громкое, что заставило упомянуть мою фамилию во многих концах мира, по крайней мере в
тех, где получалась английская газета, выходившая в миллионах экземпляров.
Нашли офицера с простреленной головой. Тут же валялся револьвер казенного образца. Медицинский персонал ходил по полю
и подавал помощь
тем, у кого были признаки жизни. Их развозили по больницам, а трупы на Ваганьково
и на
другие кладбища.
Было время, когда «Современные известия» были самой распространенной газетой в Москве
и весьма своеобразной: с одной стороны, в них печатались политические статьи, а с
другой — они с таким же жаром врывались в общественную городскую жизнь
и в обывательщину.
То громили «Коварный Альбион»,
то с не меньшим жаром обрушивались на бочки «отходников», беспокоивших по ночам Никиту Петровича Гилярова-Платонова, жившего на углу Знаменки
и Антипьевского переулка, в нижнем этаже, окнами на улицу.
Ее место заступил новый управляющий, неизвестно кем рекомендованный, на которого
друзья и сотрудники жаловались Никите Петровичу
и советовали его учитывать, но Н.П. Гиляров-Платонов отвечал всем одно
и то же...
Н.П. Ланин согласился на все условия,
и В.А. Гольцевым была составлена молодая редакция, в которую вошли
и народники: Ф.Д. Нефедов, С.А. Приклонский, только что вернувшийся из ссылки, Н.М. Астырев, П.
И. Кичеев, сибиряк М.
И. Мишла-Орфанов, В.
И. Немирович-Данченко
и многие
другие передовые люди
того времени.
Газета вначале была малозаметной. Редакцию трудно было отыскать — часто переезжала она с места на место,
и типографии менялись
то и дело: задолжали —
и в
другую!
И на
другой день появляется в «Советах
и ответах» следующее: «Повару Оливье на Трубу. Рябчики-то ваши куда как плохи, нельзя ли подавать посвежей. Узнает о
том санитарная комиссия — протокол составит».
На
другой день мы были в Законорье, у вдовы Чуркина Арины Ефимовны, которая жила с дочкой-подростком в своем доме близ трактира. В трактире уже все знали о
том, что Костя осрамился,
и все радовались. Вскоре его убили крестьяне в Болоте, близ деревни Беливы. Уж очень он грабил своих, главным образом сборщиков на погорелое, когда они возвращаются из поездок с узлами
и деньгами.
Тот к числу
друзей Н.
И. Пастухова не принадлежал, находил, что он «компрометирует русское общество», но, вынужденный настоятельностью обращенных к нему вопросов, пресерьезно ответил, подстрочно переводя коротенький привет Н.
И. Пастухова: «Спасибо, голуби!»
Иногда дело передавалось в суд
и кончалось рублевым штрафом, но до суда я старался никогда не доводить, чтобы не обозлить цензуру, которая все-таки имела возможность всегда зарезать издание
тем или
другим путем.
Совершенно неожиданно «Развлечение» перешло в собственность Ивану Андреевичу Морозову, книжнику-лубочнику с Никольской, издававшему копеечные листовки
и разные «страшные» повести или романы известных писателей, но под
другими названиями, а
то и под
теми же, но авторы были
другие.
Для газеты создалась обстановка, при которой можно было сверкнуть ярче, чем «Русские ведомости»,
и тем удержать подписчиков. Тут понадобилось
и расширение беллетристического отдела,
и пригодились лирические революционные фельетоны. Были приглашены лучшие силы по беллетристике, появились Д.Н. Мамин-Сибиряк, К.М. Станюкович, Вас.
И. Немирович-Данченко,
И.Н. Потапенко,
И.А. Бунин, В.В. Каллаш, Д.Л. Мордовцев, Н.
И. Тимковский, поэты К.В. Бальмонт, В.Я. Брюсов, Лев Медведев, Е.А. Буланина
и много
других.
На
другой день в
те же часы приходит М.М. Бойович в редакцию
и застает Леонида Андреева за чтением только что полученной книжки «Русского богатства», в которой Н.К. Михайловский расхвалил Андреева.
В
другой половине дома, рядом с почтовым отделением, была открыта на собранные пожертвования народная библиотека, названная именем В.А. Гольцева. Эта вывеска красовалась не более недели: явилась полиция,
и слова «имени Гольцева»
и «народная» были уничтожены, а оставлено только одно — «библиотека». Так грозно было в
те времена имя Гольцева
и слово «народ» для властей.
После завтрака
та же картина, но в миниатюре
и с
другой стороны: в гостиной открывается форточка
и выставляется на особое приспособление полная зерен кормушка. Слетаются пернатые, а В.М. Лавров радуется
и о каждой птичке что-нибудь расскажет...
На
другое утро, проснувшись, она подошла к
тому же окну —
и была поражена: поля не было, а зеленела огромная сосновая роща!
Через полстолетия припомнились они не за их достоинства, а за что-то
другое, видимо, более яркое
и характерное, чем в
других, более популярных газетах
того времени.
На
другой день пристав, театрал
и приятель В.П. Далматова, которому
тот рассказал о вчерашнем, сказал, что это был драгунский юнкер Владимир Бестужев, который, вернувшись с войны, пропивает свое имение,
и что сегодня его губернатор уже выслал из Пензы за целый ряд буйств
и безобразий.
Я всегда вспоминал эти слова не вовремя. Надо было бы их вспомнить
и на
другой день, на каком-то торжественном обеде, где я проговорил
то, что было не по месту
и не по времени, да еще пустил какой-то экспромт про очень высокопоставленную особу.
— У моего отца, — говорил М.М. Бойович, — есть
друг, албанец, которого он когда-то спас от смерти. Он предлагал отцу совершить это путешествие, обещался сопровождать его
и вернуть живым домой. В Албании существует обычай, что если за своего спутника, кто, по местному выражению, «взят на бесу»,
то его не трогают.
Свободно, независимо, с хорошим настроением, как
и тогда, я вышел из вагона, ничего не подозревая, но мрачный полисмен-офицер внимательно взглянул на меня
и с непреклонным видом потребовал паспорт. Это меня обозлило. Сразу почувствовалось
другое настроение, совсем противоположное
тому, какое было.
Друзья только в эти минуты наперерыв, перебивая
друг друга, рассказали, что мое счастье было в
том, что я забыл табакерку. В
те минуты, когда я за ней бегал, по коридору прошел военный обход, который арестовал бы меня,
и утром я был бы уже удавлен.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же
друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»