Неточные совпадения
В июле я выехал на Дон. За Воронежем уже стала чувствоваться холера. Наш
почти пустой скорый поезд встречал по пути и перегонял на станциях санитарные поезда
с окрашенными в белую краску вагонами, которые своим видом наводили панику. Здесь на них не обращали внимания, но на глухих станциях мне не раз приходилось слышать...
Вот я о чем жалел, когда выехал на холеру, — забыл у них свой кодак, засунув его в книги, и получил его
почтой в Москву вместе
с чудным окороком и гусиными копчеными полотками.
«А вина и наливки пришлю после,
с какой-нибудь оказией, а то эти подлецы на
почте не приняли, и пришлось Саньке посылку перекупоривать», — было в письме от старика.
А справа к лагерю, над обрывистым берегом рва,
почти рядом
с краем ее, сверкали заманчиво на солнце ряды будочек
с подарками.
Зато и в горе и в нужду сотрудников он входил
с отзывчивостью, в прессе его времени
почти небывалой.
А.Г. Алексеева в редакции
почти никто не видал, показывался он иногда только на товарищеских редакционных собеседованиях, происходивших в ресторанах «Эрмитаж» или «Континенталь», а также в «России» в Петровских линиях, которая помещалась рядом
с редакцией.
Вначале бывали на них:
почти всегда оба Немировича-Данченко, Д.Н. Мамин-Сибиряк, А.
С. Серафимович, братья Бунины, Ладыженский, Е.А. Буланина, Альбов, Елпатьевский,
С.
С. Голоушев, В.М. Лавров, Соловьев, Федоров-Давыдов и многие профессора и видные педагоги.
В 1885 году, 1 января, выползли на свет две газетки, проползли сколько могли и погибли тоже
почти одновременно, незаметно, никому не нужные. Я помню, что эти газетки были — и только, мне было не до них. Я
с головой ушел в горячую работу в «Русских ведомостях», мешать эти газетки мне не могли, настолько они были пусты и безжизненны.
С первого же раза я был поражен и очарован красой и резвостью скаковых лошадей. Во время моих поездок по задонским зимовникам еще
почти не было чистокровных производителей, а только полукровные. Они и тогда поражали меня красотой и силой, но им далеко было до того, что я увидел на московском ипподроме.
«Базиас. 28 июня. В Белграде господствует полнейшая паника. Среди лиц, принадлежащих к радикальной партии, произведена масса арестов; в числе арестованных находится один русский корреспондент. Корреспонденция
с заграницей становится невозможной, так как письма на
почте перехватывают. Выехал из Белграда».
С гордостью
почти полвека носил я звание репортера — звание, которое у нас вообще не было в почете по разным причинам.
Сергей Иванович давно уже отобедал и пил воду с лимоном и льдом в своей комнате, просматривая только что полученные
с почты газеты и журналы, когда Левин, с прилипшими от пота ко лбу спутанными волосами и почерневшею, мокрою спиной и грудью, с веселым говором ворвался к нему в комнату.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем
с честью и с умом.
Неточные совпадения
Люлюков. Имею
честь поздравить, Анна Андреевна! (Подходит к ручке и потом, обратившись к зрителям, щелкает языком
с видом удальства.)Марья Антоновна! Имею
честь поздравить. (Подходит к ее ручке и обращается к зрителям
с тем же удальством.)
Бобчинский (перебивая).Марья Антоновна, имею
честь поздравить! Дай бог вам всякого богатства, червонцев и сынка-с этакого маленького, вон энтакого-с (показывает рукою), чтоб можно было на ладонку посадить, да-с! Все будет мальчишка кричать: уа! уа! уа!
Почтмейстер. Почему же?
почту за величайшее счастие. Вот-с, извольте. От души готов служить.
Артемий Филиппович. Имею
честь поздравить
с необыкновенным счастием. Я душевно обрадовался, когда услышал. (Подходит к ручке Анны Андреевны.)Анна Андреевна! (Подходя к ручке Марьи Антоновны.)Марья Антоновна!
Осип, слуга, таков, как обыкновенно бывают слуги несколько пожилых лет. Говорит сурьёзно, смотрит несколько вниз, резонер и любит себе самому читать нравоучения для своего барина. Голос его всегда
почти ровен, в разговоре
с барином принимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выражение. Он умнее своего барина и потому скорее догадывается, но не любит много говорить и молча плут. Костюм его — серый или синий поношенный сюртук.