Неточные совпадения
В
конце 70-х годов примкнули к газете П.Д. Боборыкин, С.Н. Южаков, С.А. Муромцев, М.М. Ковалевский, В.А. Гольцев
и писатели-народники Н.Н. Златовратский
и Ф.Д. Нефедов, а затем Д.Н. Анучин, П.
И. Бларамберг, Г.А. Джаншиев, С.Ф. Фортунатов.
В состав учредителей вошли вместе с В.М. Соболевским его товарищи по выработке основной программы газеты — А.С. Постников
и А.
И. Чупров, затем три ближайших помощника его по ведению дела в
конце 70-х
и начале 80-х годов — Д.Н. Анучин, П.
И. Бларамберг
и В.Ю. Скалон
и еще пять постоянных сотрудников — М.Е. Богданов, Г.А. Джаншиев, А.П. Лукин, В.С. Пагануцци
и М.А. Саблин.
Здесь по каждому отделу свой особый кабинет по обе стороны коридора, затем большой кабинет редактора
и огромная редакционная приемная, где перед громадными, во все стены, библиотечными шкафами стоял двухсаженный зеленый стол, на одном
конце которого заседал уже начавший стариться фельетонист А.П. Лукин, у окна — неизменный А.Е. Крепов, а у другого секретарь редакции, молодой брюнет в очках, В.А. Розенберг принимал посетителей.
Еще в 1871 году, когда я шел в бурлацкой лямке, немало мы схоронили в прибрежных песках Волги умерших рядом с нами товарищей, бурлаков, а придя в Рыбинск
и работая
конец лета на пристани, в артели крючников, которые умирали тут же, среди нас, на берегу десятками
и трупы которых по ночам отвозили в переполненных лодках хоронить на песчаный остров, — я немало повидал холерных ужасов.
До сего времени не знаю, был ли это со мной приступ холеры (заразиться можно было сто раз) или что другое, но этим дело не кончилось, а вышло нечто смешное
и громкое, что заставило упомянуть мою фамилию во многих
концах мира, по крайней мере в тех, где получалась английская газета, выходившая в миллионах экземпляров.
Вернувшись, я первым делом поблагодарил дочь Ивана Ивановича за знакомство с отцом, передал ей привет из дома
и мою тетрадь со стихами, где был написан
и «Стенька Разин». Стихи она впоследствии переписала для печати. В
конце 1894 года я выпустил первую книгу моих стихов «Забытая тетрадь».
В
конце девяностых годов «Новости дня» имели огромный успех
и свою публику. Их читала интеллигенция, «цивилизованное» купечество, театральная
и бульварная публика.
При упорном труде Н.
И. Пастухов выучился сам в
конце концов писать заметки о происшествиях, добывая их у полиции
и у трущобников,
и вскоре сделался первым
и единственным московским репортером, которому можно было верить безусловно.
В
конце концов Н.
И. Пастухов смягчался, начинал говорить уже не вы, а ты
и давал пятьдесят рублей. Но крупных гонораров платить не любил
и признавал пятак за прозу
и гривенник за стихи. Тогда в Москве жизнь дешевая была. Как-то во время его обычного обеда в трактире Тестова, где за его столом всегда собирались сотрудники, ему показали сидевшего за другим столом поэта Бальмонта.
Через день он подписал свой фельетон: «Старый знакомый»,
и этот псевдоним он сохранил до
конца жизни.
Когда редактор Валле де Барр ушел из «Листка»
и уехал в Самару, где очень долго работал в газетах, его место занял Федор Константинович Иванов, который стал фактическим редактором
и был им до
конца своей жизни.
Струсил Н.
И. Пастухов. Начал что-то бормотать в защиту, что неудобно сразу, надо к
концу подвести.
И расказнил! На другой день появился последний фельетон:
конец Чуркина, в котором свои же разбойники в лесу наклонили вершины двух берез, привязали к ним Чуркина
и разорвали его пополам.
Кредиторы насели,
и он в
конце концов принужден был уступить свое издание, сохранив за собой права постоянного сотрудничества.
К
концу 1885 года дела А.В. Насонова пошатнулись, на издание не стало хватать средств, пришлось передать журнал, который
и приобрел некто Щербов, человек совершенно никому не известный
и чуждый литературе.
Сотня романов, написанных А.М. Пазухиным, самых сердцещипательных, бытовых романов всегда с благополучным
концом невольно заставляла любить добряка-автора. Романы эти по напечатании в «Листке» покупались очень задешево приложениями к журналам вроде «Родины»
и разными издателями
и распространялись среди простого читателя.
Ходил в старину рассказ о немце, которому подарили щенка-фоксика
и сказали, что ему надо обязательно хвост обрубить. Осмотрел владелец фоксика хвост —
и стало ему жаль его рубить в указанном месте, уж очень больно будет. Надо не сразу, исподволь, с тонкого
конца.
И отрубил самый тонкий сустав на
конце хвоста, а там привыкай,
и до толстого дойдем исподволь.
Московские литераторы, не работавшие в «Русском листке», не любили его за резкость
и выступления на разных собраниях,
и только из-за этого все его предложения вызывали шумные споры
и в
конце концов их проваливали, как бы они целесообразны ни были.
В
конце года соиздателем явился владелец типографии, где печатался «Курьер», а окончательно прогоревший князь исчез навсегда с московского горизонта, к великому горю своих кредиторов, в числе которых был
и типограф.
Вскоре после исчезновения князя прекратился в
конце года
и «Курьер», в мае 1895 года вышел снова в новом издательстве Е. Коган, а в сентябре 1896 года под газетой стояла подпись: редактор-издатель Я.А. Фейгин.
В
конце концов ее купил умный
и предприимчивый
И.Д. Сытин с целью иметь собственную газету для рекламы бесчисленных книг своего обширного издательства.
На переезде Московско-Казанской железной дороги была сорвана крыша с элеватора, штопором свернут гигантский железный столб семафора,
и верхний
конец его воткнулся в землю.
Завтрак проходил; к
концу является опоздавший Амфитеатров, глядит на меня
и смеется.
В
конце концов фирма щедро расплатилась с татарами, помогла пострадавшим, отправила семьи на родину
и еще шире развила торговое дело, конечно, понеся стотысячные убытки первое время.
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом //
И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, //
И при
конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню
конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, //
И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна
и вольна.
На грудь кладет тихонько руку //
И падает. Туманный взор // Изображает смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный
конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, //
И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал //
И руку жмет —
и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет //
И в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С
конца, с начала
и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; //
И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».