Меня он любил, как лучшего строевика, тем более что по представлению Вольского я был командиром полка назначен взводным, старшим капральным, носил не два, а три лычка на погонах и за болезнью фельдфебеля Макарова занимал больше месяца его должность; но в ротную канцелярию, где жил Макаров, «не переезжал» и продолжал жить на своих нарах, и только фельдфебельский камчадал каждое утро еще до свету, пока я спал, чистил мои фельдфебельские, достаточно стоптанные сапоги, а ротный писарь Рачковский, когда я приходил заниматься в канцелярию, угощал
меня чаем из фельдфебельского самовара.
Проезжая деревню, где я чинил часы, я закутался в тулуп и лежал в санях. Также и в кабак, где стащил половик, я отказался войти. Всю дорогу мы молчали — я не начинал, приказчик ни слова не спросил. На второй половине пути заехали в трактир. Приказчик, молчаливый и суровый, напоил
меня чаем и досыта накормил домашними лепешками с картофелем на постном масле. По приезде в Ярославль приказчик высадил меня, я его поблагодарил, а он сказал только одно слово: «Прощавай!»
Неточные совпадения
Дисциплина была железная, свободы никакой, только по воскресеньям отпускали в город до девяти часов вечера. Опозданий не полагалось. Будние дни были распределены по часам, ученье до упаду, и часто, чистя сапоги в уборной еще до свету при керосиновой коптилке, вспоминал
я свои нары, своего Шлему, который, еще затемно получив от нас пятак и огромный чайник, бежал в лавочку и трактир, покупал «на две
чаю, на две сахару, на копейку кипятку», и мы наслаждались перед ученьем
чаем с черным хлебом.
Любезно и мило встретил
меня приятель отца, небольшой, рыжеватый человек, предложил
чаю, но
я отказался.
Я прибыл в полк и явился к моему ротному командиру Вольскому; он
меня позвал на квартиру, угостил
чаем, и
я ему под великим секретом рассказал всю историю с ребенком.
«Беги, купи
мне штоф водки, цельную колбасу, кренделей, пару пива, четверку
чаю и фунт сахару… Вот тебе деньги», — и дает копейку.
Уснул на полу.
Мне подостлали какое-то тряпье, под голову баба дала свернутую шубку, от которой пахло керосином.
Я долго не спал и проснулся, когда уже рассвело и на шестке кипятили чугунок для
чая.
Сапоги
я сменял на подшитые кожей старые валенки и получил рубль придачи и заказал
чаю.
Мне подали пару
чаю за 5 копеек, у грязной торговки
я купил на пятак кренделей и наслаждаюсь.
Пью
чай, в голове думушка: где бы ночевать?.. Рассматриваю моего спящего соседа, но
мне видна только кудлатая голова, вся в известке, да торчавшие из-под головы две руки, в которые он уткнулся лицом. Руки тоже со следами известки, въевшейся в кожу.
Пью, смотрю на оборванцев, шлепающих по сырому полу снежными опорками и лаптями… Вдруг стол качнулся. Голова зашевелилась, передо
мной лицо желтое, опухшее. Пьяные глаза он уставил на
меня и снова опустил голову.
Я продолжал пить
чай… Предзакатное солнышко на минуту осветило грязные окна притона. Сосед опять поднял голову, выпрямился и сел на стуле, постарался встать и опять хлюпнулся.
— В однорядь выучат… Напьемся
чаю, да айда со
мной. Сразу приделят к делу…
Познакомились. За
чаем разговорились. Конечно,
я поинтересовался Георгием.
Дверь
мне отпер старый-престарый, с облезлыми рыжими волосами и такими же усами отставной солдат, сторож Григорьич, который, увидя
меня в бурке, черкеске и папахе, вытянулся по-военному и провел в кабинет, где Далматов — он жил в это время один — пил
чай и разбирался в бумагах.
После
чаю с разговорами Далматов усадил
меня за письменный стол, и началось составление афиши на воскресенье. Идут «Разбойники» Шиллера. Карл — Далматов.
В первый раз
я попал к ним, провожая после спектакля нашу артистку Баум-Дубровину и ее неразлучную подругу — гимназистку М.И. М-ну, дававшую уроки дочери М.И. Свободиной, и был приглашен зайти на
чай.
Десятилетняя сестра нашей артистки, Маруся, моя внимательная слушательница, сказала как-то
мне за
чаем...
Он не отпускал
меня от себя, с ним
я носился по Москве, он возил
меня по трактирам, где собирал всякие слухи, с ним
я ездил за Москву на любимую им рыбную ловлю, а по утрам должен был явиться к нему в Денежный переулок пить семейный
чай.
Вернулся
я с вокзала домой ночью, написал корреспонденцию, подписал ее своим старым псевдонимом «Проезжий корнет» и привез Н.И. Пастухову рано утром к
чаю.
Вскоре Пастухов из-за утреннего
чая позвал
меня к себе в кабинет.
Я окончательно ошалел, да так ошалел, что, ничего не видя, ничего не понимая, просидел за обедом, за
чаем в тургеневских покоях, ошалелым гулял по парку, гулял по селу, ничего не соображая.
За вечерним
чаем я поблагодарил хозяев и стал прощаться, но Яков Петрович и Жозефина Антоновна и слышать об этом не хотели...
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает
чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И
чай несут. Люблю
я час // Определять обедом,
чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе
чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась
я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
— Как же бы это сделать? — сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, поворотов много; разве
я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя,
чай, место есть на козлах, где бы присесть ей.
Я с удовольствием поговорю, коли хороший человек; с человеком хорошим мы всегда свои други, тонкие приятели: выпить ли
чаю или закусить — с охотою, коли хороший человек.