Неточные совпадения
Мы долго ехали на прекрасной тройке во время вьюги, потом
в какой-то деревушке, не помню уж названия, оставили тройку, и мужик на розвальнях еще
верст двенадцать по глухому бору тащил нас до лесной сторожки, где мы и выспались, а утром, позавтракав, пошли. Дядя мне дал свой штуцер, из которого я стрелял не раз
в цель.
При спуске на берег
в заграничных гаванях Васька
в одиночку разбивал таверны и уродовал
в драках матросов иностранных кораблей, всегда счастливо успевая спасаться и являться иногда вплавь на свой корабль, часто стоявший
в нескольких
верстах от берега на рейде.
Приезжал из Сольвычегодского уезда по зимам, за тысячу
верст, на оленях, его отец-зырянин, совершенный дикарь, останавливался за заставой на всполье,
в сорокаградусные морозы, и сын ходил к нему ночевать и есть сырое мороженое оленье мясо.
Они разыскали меня
в полку, кутили три дня, пропили все: деньги и свою пару лошадей с санями — и уехали на ямщике
в свое имение,
верстах в двадцати пяти от Ярославля под Романовом-Борисоглебском.
Вспомнил я, что по Романовской дороге деревня Ковалево, а вправо,
верстах в двух от нее, на берегу Волги, их имение Подберезное.
Съев из последних денег селянку и расстегай, я бодро и весело ранним утром зашагал первые
версты. Солнце слепило глаза отблесками бриллиантиков бесконечной снежной поляны, сверкало на обындевевших ветках берез большака, нога скользила по хрустевшему вчерашнему снегу, который крепко замел след полозьев. Руки приходилось греть
в карманах для того, чтобы теплой ладонью время от времени согревать мерзнувшие уши. Подхожу к деревне; обрадовался, увидев приветливую елку над новым домом на краю деревни.
Это «недалече» мне показалось так
версты в три.
Калмыки люди совершенно свободные и
в калмыцких степях имеют свои куски земли или служат при чьих-либо табунах из рода
в род, как единственные знатоки табунного дела. Они записаны
в казаки и отбывают воинскую повинность, гордо нося казачью фуражку и серьгу
в левом ухе. Служа при табунах, они поселяются
в кибитках,
верстах в трех от зимовника, имеют свой скот и живут своей дикой жизнью
в своих диких степях.
Помню одну поездку к Подкопаеву
в конце октября. Пятьдесят
верст от станицы Великокняжеской, раз только переменив лошадей на Пишванском зимовнике и час пробыв на Михайловском, мы отмахали
в пять часов по «ременной», гладко укатанной дороге. Даже пыли не было — всю ее ветрами выдуло и унесло куда-то. Степь бурая, особенно юртовая, все выбито, вытоптано, даже от бурьяна остались только огрызки стебля. Иногда только зеленеют оазисы сладкого корня, травы, которую лошади не едят.
Вот еще степной ужас, особенно опасный
в летние жары, когда трава высохла до излома и довольно одной искры, чтобы степь вспыхнула и пламя на десятки
верст неслось огненной стеной все сильнее и неотразимее, потому что при пожаре всегда начинается ураган. При первом запахе дыма табуны начинают
в тревоге метаться и мчатся очертя голову от огня. Летит и птица. Бежит всякий зверь: и заяц, и волк, и лошадь — все
в общей куче.
Это двести девяносто шестая
верста от Москвы… место без названия. И
в первой телеграмме, посланной мной
в газету
в день прибытия, я задумался над названием местности. Я спросил, как называется эта ближайшая деревня?
Проехали
верст пять полями. Я надышаться не мог после запахов морга и подземного пребывания
в раскопках, поливаемых карболкой.
Неточные совпадения
Вперед, вперед, моя исторья! // Лицо нас новое зовет. //
В пяти
верстах от Красногорья, // Деревни Ленского, живет // И здравствует еще доныне //
В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой // Отец семейства холостой, // Надежный друг, помещик мирный // И даже честный человек: // Так исправляется наш век!
Зато зимы порой холодной // Езда приятна и легка. // Как стих без мысли
в песне модной // Дорога зимняя гладка. // Автомедоны наши бойки, // Неутомимы наши тройки, // И
версты, теша праздный взор, //
В глазах мелькают как забор. // К несчастью, Ларина тащилась, // Боясь прогонов дорогих, // Не на почтовых, на своих, // И наша дева насладилась // Дорожной скукою вполне: // Семь суток ехали оне.
Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и все летит: летят
версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда
в пропадающую даль, и что-то страшное заключено
в сем быстром мельканье, где не успевает означиться пропадающий предмет, — только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.
Верста с цифрой летит тебе
в очи; занимается утро; на побелевшем холодном небосклоне золотая бледная полоса; свежее и жестче становится ветер: покрепче
в теплую шинель!.. какой славный холод! какой чудный, вновь обнимающий тебя сон!