Неточные совпадения
Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать
верст; она отправлялась из деревни пешком
в субботу вечером и приходила
в Уфу рано поутру
в воскресенье; наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же возвращалась
в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину.
Меня накануне привезли
в подгородную деревню Зубовку,
верстах в десяти от Уфы.
Вниманье и попеченье было вот какое: постоянно нуждаясь
в деньгах, перебиваясь, как говорится, с копейки на копейку, моя мать доставала старый рейнвейн
в Казани, почти за пятьсот
верст, через старинного приятеля своего покойного отца, кажется доктора Рейслейна, за вино платилась неслыханная тогда цена, и я пил его понемногу, несколько раз
в день.
Сад, впрочем, был хотя довольно велик, но не красив: кое-где ягодные кусты смородины, крыжовника и барбариса, десятка два-три тощих яблонь, круглые цветники с ноготками, шафранами и астрами, и ни одного большого дерева, никакой тени; но и этот сад доставлял нам удовольствие, особенно моей сестрице, которая не знала ни гор, ни полей, ни лесов; я же изъездил, как говорили, более пятисот
верст: несмотря на мое болезненное состояние, величие красот божьего мира незаметно ложилось на детскую душу и жило без моего ведома
в моем воображении; я не мог удовольствоваться нашим бедным городским садом и беспрестанно рассказывал моей сестре, как человек бывалый, о разных чудесах, мною виденных; она слушала с любопытством, устремив на меня полные напряженного внимания свои прекрасные глазки,
в которых
в то же время ясно выражалось: «Братец, я ничего не понимаю».
Нам надобно было проехать сорок пять
верст и ночевать на реке Ик, о которой отец говорил, что она не хуже Демы и очень рыбна; приятные надежды опять зашевелились
в моей голове.
Сначала,
верстах в десяти от Парашина, мы проехали через какую-то вновь селившуюся русскую деревню, а потом тридцать
верст не было никакого селения и дорога шла по ровному редколесью; кругом виднелись прекрасные рощи, потом стали попадаться небольшие пригорки, а с правой стороны потянулась непрерывная цепь высоких и скалистых гор, иногда покрытых лесом, а иногда совершенно голых.
Спускаясь с пологого ската, ведущего к реке Ик, надобно было проезжать мимо чувашско-мордовской и частью татарской деревни, называющейся Ик-Кармала, потому что она раскинулась по пригоркам речки Кармалки, впадающей
в Ик,
в полуторе
версте от деревни.
Тут Насягай был еще невелик, но когда,
верст через десять, мы переехали его
в другой раз, то уже увидели славную реку, очень быструю и глубокую, но все он был, по крайней мере, вдвое меньше Ика и урема его состояла из одних кустов.
Выслушав ее, он сказал: «Не знаю, соколик мой (так он звал меня всегда), все ли правда тут написано; а вот здесь
в деревне, прошлой зимою, доподлинно случилось, что мужик Арефий Никитин поехал за дровами
в лес,
в общий колок, всего
версты четыре, да и запоздал; поднялся буран, лошаденка была плохая, да и сам он был плох; показалось ему, что он не по той дороге едет, он и пошел отыскивать дорогу, снег был глубокий, он выбился из сил, завяз
в долочке — так его снегом там и занесло.
Тут примешивалась новость впечатления особого рода:
в первый раз услышал я речь, обращенную ко мне из-за нескольких сот
верст, и от кого же?
Превосходная земля, с лишком семь тысяч десятин,
в тридцати
верстах от Уфы, по реке Белой, со множеством озер, из которых одно было длиною около трех
верст, была куплена за небольшую цену.
Наконец гости уехали, взяв обещание с отца и матери, что мы через несколько дней приедем к Ивану Николаичу Булгакову
в его деревню Алмантаево,
верстах в двадцати от Сергеевки, где гостил Мансуров с женою и детьми. Я был рад, что уехали гости, и понятно, что очень не радовался намерению ехать
в Алмантаево; а сестрица моя, напротив, очень обрадовалась, что увидит маленьких своих городских подруг и знакомых: с девочками Мансуровыми она была дружна, а с Булгаковыми только знакома.
Когда я лег спать
в мою кроватку, когда задернули занавески моего полога, когда все затихло вокруг, воображение представило мне поразительную картину; мертвую императрицу, огромного роста, лежащую под черным балдахином,
в черной церкви (я наслушался толков об этом), и подле нее, на коленях, нового императора, тоже какого-то великана, который плакал, а за ним громко рыдал весь народ, собравшийся такою толпою, что край ее мог достать от Уфы до Зубовки, то есть за десять
верст.
Тогда же поселились во мне до сих пор сохраняемые мною ужас и отвращение к зимней езде на переменных обывательских лошадях по проселочным дорогам: мочальная сбруя, непривычные малосильные лошаденки, которых никогда не кормят овсом, и, наконец, возчики, не довольно тепло одетые для переезда и десяти
верст в жестокую стужу… все это поистине ужасно.
Я вскрикнул от радости; я думал, что все уехали
в Неклюдово, за двадцать
верст.
Дороги были еще не проездные, Белая
в полном разливе, и мой отец должен был проехать на лодке десять
верст, а потом добраться до Сергеевки кое-как
в телеге.
Вода начала сильно сбывать, во многих местах земля оголилась, и все десять
верст, которые отец спокойно проехал туда на лодке, надобно было проехать
в обратный путь уже верхом.
«Одна моя надежда, — говорила мать, — Чичаговы; по счастью, они переезжают тоже
в деревню и станут жить
в тридцати
верстах от нас.
Кое-как отец после обеда осмотрел свое собственное небольшое хозяйство и все нашел
в порядке, как он говорил; мы легли рано спать, и поутру, за несколько часов до света, выехали
в Чурасово, до которого оставалось пятьдесят
верст.
Они жили
в двадцати пяти
верстах от Чурасова, возле самого упраздненного городка Тагая, и потому езжали к Прасковье Ивановне каждую неделю, даже чаще.
Мать с бабушкой сидели на крыльце, и мы поехали
в совершенной тишине; все молчали, но только съехали со двора, как на всех экипажах начался веселый говор, превратившийся потом
в громкую болтовню и хохот; когда же отъехали от дому с
версту, девушки и женщины запели песни, и сама тетушка им подтягивала.
Ошибся дядя Михайла Максимыч, что не поселил деревню
версты три пониже: там
в Берле воды уже много, да и мельница была бы у вас
в деревне».
Хоша я еще был махонькой, когда нас со старины сюда переселили, а помню, что не токма у нас на деревне, да и за пять
верст выше,
в Берлинских вершинах, воды было много и по всей речке рос лес; а старики наши, да и мы за ними, лес-то весь повырубили, роднички затоптала скотинка, вода-то и пересохла.
У меня вертелось на уме и на языке новое возражение
в виде вопроса, но я заметил, что мать сердится, и замолчал; мы же
в это самое время приехали на ночевку
в деревню Красный Яр,
в двенадцати
верстах от Симбирска и
в десяти от переправы через Волгу.
Мы не жалели своих добрых коней и
в две пряжки, то есть
в два переезда, проехали почти девяносто
верст и на другой день
в обед были уже
в Вишенках.
После постоянного ненастья, от которого размокла черноземная почва, сначала образовалась страшная грязь, так что мы с трудом стали уезжать по пятидесяти
верст в день; потом вдруг сделалось холодно и, поднявшись на заре, чтоб выбраться поранее из грязного «Одного двора», мы увидели, что грязь замерзла и что земля слегка покрыта снегом.
Только на седьмой день, довольно рано утром, добрались мы до Неклюдова и подъехали к крыльцу очень странно построенного дома Кальпинских, всего
в двадцати
верстах от Багрова.
С мельчайшими подробностями рассказывали они, как умирала, как томилась моя бедная бабушка; как понапрасну звала к себе своего сына; как на третий день, именно
в день похорон, выпал такой снег, что не было возможности провезти тело покойницы
в Неклюдово, где и могилка была для нее вырыта, и как принуждены была похоронить ее
в Мордовском Бугуруслане,
в семи
верстах от Багрова.