Неточные совпадения
И пошел пир. Отбитый
мною юноша, общий любимец, был сын антрепренера театра Григорьева, а с ним его
друзья актеры и театральный машинист Ваня Семилетов. Хозяин ресторанчика Пустовалов поставил нам угощенье, и все благодарили
меня. Часы пробили два, мой цирк уехал, — тогда только
я спохватился и рассказал об этом за столом.
Васе
я назвал свою настоящую фамилию, родину, сказал, что был в гимназии и увлекся цирком, а о
других похождениях ни слова.
Я был совершенно спокоен, что, если буду в театре, мой отец паспорт пришлет. А Вася дал
мне слово, что своего отца он уговорит принять
меня.
И даже не заметил, что стоявшие со
мной статисты, солдаты Рязанского полка, также сказавшие, как и
я, эту фразу, сняли парики из вязанки, принятые ими за шапки, раскланялись и надели их снова. Да и публика не заметил этого. Только Григорьев, игравший дядю Тома, в антракте при всех надрал ухо Васе Григорьеву, который был помощником режиссера, и сказал, чтобы в
другой раз объяснил статистам, что парики-одно, а шапки —
другое.
Началась моя новая счастливая жизнь, так непохожая на предшествующие приключенческие годы, но имеющая с ними что-то общее: такая же вольная, такие же простые люди окружали
меня — совершенно
другие по обличью, по поступкам, по взглядам, но такие же хорошие товарищи.
А здесь с первого момента
я сдружился со всеми, и все — от изящных артистов Песоцкого и Погонина до Ивана Ардальоныча Семилетова, машиниста, плотника и декоратора, почувствовавшего ко
мне любовь и уважение после сцены в ресторане, — стали моими
друзьями.
И сразу переродили
меня женщины театра, вернув
мне те манеры, которые были приобретены в дамском обществе двух тетенек, младших сестер моей мачехи, только что кончивших Смольный, и бабушки-сенаторши. Самого сенатора, опального вельможу, сослуживца и
друга Сперанского,
я уже не застал в живых. С тех пор как
я ушел от них, за шесть лет, кроме семьи коневода,
я несколько дней видел близко только одну женщину — кухарку разбойничьей ватаги атамана Ваняги Орлова, да и та была глухонемая.
В Тамбове на базарной площади, пахнувшей постоянно навозом, а в базарные дни шумной и пьяной, были лучшие тамбовские трактиры — Югова и Абакумыча. У последнего стояли два прекрасных фрейбергских бильярда, к которым и привел
меня сыграть партию любитель бильярда Вася в первые дни моего приезда. Но сыграть нам не пришлось: на одном играл с каким-то баритоном в золотых очках местный домовладелец Морозов, в долгополом сюртуке и сапогах бутылками, а на
другом — два почтенных, кругленьких, коротеньких старичка...
Вася представил
меня князю как своего
друга.
— Очень рад! Значит, нам новый товарищ! — И крепко пожал
мне руку. — «Vos intimes — nosintimes!» — «Baши
друзья — наши
друзья!» Вася, заказывай вина! Икру зернистую и стерлядок сегодня Абакумыч получил. Садитесь. — Князь указал на стулья вокруг довольно большого «хозяйского» стола, на котором стояли на серебряном подносе с княжеским гербом пузатый чайник с розами и две низенькие трактирные чашечки, тоже с розами и золотым ободком внутри. На двух блюдечках лежали крупный изюм и сотовый мед.
Васю Григорьева никто не называл Василием Григорьевичем: Вася да Вася или Васенька, до самой его кончины уже в начале этого столетия, о которой
я узнал в Москве от его
друга Володи Кригера...
И с кем из актеров, наших общих
друзей,
я в тот год да и после ни встречался, все
мне сообщали с печалью...
— Он у меня-с остановился… Гримируется в моем кабинете. Волгин не приехал, так:
я другого пригласил.
Мне раньше
других пришлось узнать Неизвестного. После спектакля
я уснул на ящиках из-под вина, покрытых буркой, которые заменяли
мне кровать.
Мы с Васей весь вечер до самого закрытия трактира, пахнувшего постным маслом, играли пустые партии и за это время так изощрили свое искусство, что домовладелец Василий Морозов и его
друг, барин в золотых очках, Николай Назарыч,
мне проигрывали партии «так на так».
Хозяин, видя наши костюмы, на
другой же день стал требовать деньги и уже не давал самовара, из которого мы грелись простым кипятком с черным хлебом, так как о чае-сахаре мы могли только мечтать. Корсиков днем ушел и скрылся.
Я ждал его весь день.
— Вот в том-то и дело, что это не долг, а просто
я прошу вас исполнить мое поручение.
Я никому в долг не даю и вынутые из кармана деньги уже не считаю своими, а пускаю их в оборот — гулять по свету. С вами мы квиты. Но
я вам их не дарю, конечно. Только вы их должны не
мне, а кому-то
другому… И
я попрошу вас передать их только тогда, когда у вас будут свободные деньги.
— И, игнорируя Григорьева, Казаков обратился ко
мне, как к человеку новому, и продолжал рассказывать давно известное
другим собеседникам: — Играл
я дон Педро; тогда еще
я крепостным был.
В этот момент
я уже разгримировался и стал разуваться, как ко
мне в уборную вбежал сам Мосолов, схватил
меня и в костюме, но без парика, одна нога в сапоге со шпорой, а
другая босая, на сцену вытащил.
— «Его, властителя, героя, полубога…»
Друга моего Гришу Кулебякина убили здесь… «Человек он был». «Орел, не вам чета»… Ты видишь
меня? Хорош?… Подковки гнул. А перед ним
я был мальчишка и щенок. Кулачище — во! Вот Сухово-Кобылин всю правду, как было, написал… Только фамилию изменил, а похожа: Ку-ле-бя-кин у него Семи-пя-дов. А мою фамилию целиком поставил: «После докучаевской трепки не жить!» После истории в Курске не жить!
Прошло много лет, и в конце прошлого столетия мы опять встретились в Москве. Докучаев гостил у
меня несколько дней на даче в Быкове. Ему было около восьмидесяти лет, он еще бодрился, старался петь надтреснутым голосом арии, читал монологи из пьес и опять повторил как-то за вечерним чаем слышанный
мной в Тамбове рассказ о «докучаевской трепке». Но говорил он уже без пафоса, без цитат из пьес. Быть может, там, в Тамбове, воодушевила его комната, где погиб его
друг.
Я смотрел на эту руину былого богатыря и забияки и рядом с ним видел
другого, возбужденного, могучего, слышал тот незабвенный, огненный монолог. Самое интересное, что
я услышал теперь от постаревшего Докучаева, был его отзыв о В. В. Самойлове.
Он
меня обнял, поцеловал и пригласил на
другой день к себе обедать, а
я запутался и не попал, потом уехал в провинцию и больше не видал его, и не видал больше на сцене ни одного хорошего Кречинского — перед Василием Васильевичем Самойловым каждый из них был мальчишка и щенок.
На
другой день в вагоне дачного поезда, уже перед Москвой,
я спросил...
Привез
я на
другой день старика к Гореву, и больше мы не видались. Горев в тот же день уехал с ним в Питер и определил его в приют для престарелых артистов.
И пошли вместе старые
друзья, с которыми
я служил на одной сцене. Именно с них, с трагика Николая Хрисанфовича Рыбакова и комика Александра Дмитриевича Казакова, писал Островский героев своего «Леса».
О знаменитом Н. X. Рыбакове,
друге А. Н. Островского, остались только одни анекдоты и ничего больше. Когда-то
я записывал рассказы старых актеров и собирал их.
Мы пили чай, второй раз разговелись, чтобы поддержать компанию старику, изображавшему хозяина дома. На
другой день
я принес свой чемодан из соседних номеров Голяшкина, излюбленных актерами. Федор вынул черную пару и белую полотняную и повесил в гардероб.
Как
я был счастлив получить от него переплетенную в красный сафьян книжку «По Волге» с надписью: «Моему
другу и однокашнику-волгарю, бурлаку настоящему, Володе Гиляровскому от актера Бурлака».
В Костроме через три дня, все приготовив, встретил
я на пристани труппу. В Костроме Аксюшу играла Мария Ивановна Свободина, с которой
я не видался с Пензы, и мы, старые
друзья, очень обрадовались
друг другу.
На
другой день, уже трезвый, входит купчина на мостик, хлопает по плечу, смотрит
мне пристально в глаза и совершенно серьезно говорит: «Знаешь что?
Одна депутация сменяет
другую.
Я чествую моего старого
друга, вспоминая нашу молодость, в стихах...
В его кармане всегда имелись или свежие прокламации, или швейцарские издания, или последний номер «Народной воли», о чем знали только его
друзья.
Я с ним познакомился и подружился впервые еще в 1876 году, когда служил в Кружке, и не раз ночевал в его номеришке в «Чернышах», на Тверской.
—
Я глубоко понимаю вашего
друга, — обратился он к Кичееву, — и предложил бы иной путь помощи: сделаем литературный вечер в его пользу. Это будет признательность публики любимому художнику, а собранную здесь сумму присоединим к сбору.
Друзья еще утром ввалились ко
мне, проездом из Вологды в Тамбов. В Вологде лопнула антреприза Савина: они были без копейки в кармане, так что и за извозчика с вокзала заплатил коридорный Спирька, знавший Григорьева, останавливавшегося у
меня ранее.
Выяснилось, что, когда приехали нежданные гости, Рамзай-Соколий заложил за четыре рубля мой парадный сюртук. Спирька сбегал за водкой, и все четверо к моему приезду были уже на втором взводе. Все старались утешить
меня, когда
я потерял последнюю надежду, узнав, что ссудная касса закрывается в семь часов вечера… Вася, который был трезвее
других, играл на гитаре и пел свою любимую студенческую песню...
На
другой день, в воскресенье,
я пошел на Хитровку под вечер. Отыскал дом Степанова, нашел квартиру номер шесть, только что отворил туда дверь, как на
меня пахнуло каким-то отвратительным, смешанным с копотью и табачным дымом, гнилым воздухом. Вследствие тусклого освещения
я сразу ничего не мог paзобрать: шум, спор, ругань, хохот и пение — все это смешалось в один общий гул и настолько
меня поразило, что
я не мог понять, каким образом мой приятель суфлер попал в такую ужасную трущобу.
— Он справляет байрам, — пояснил
мне другой, сидевший в темной рубашке с оторванным по локоть рукавом, — и если он вам нужен и вы в состоянии поднести ему стаканчик жизненного эликсиру, то он сейчас же явится к вам.
Изорин спал поперек нар, один опорок свалился на пол. Так и не пришлось
мне поговорить со старым товарищем по сцене: когда
я зашел через месяц, его опять разыскали
друзья и увезли.
После этого первого посещения
я стал иногда заходить к «писакам», и, если
друзья просили
меня показать им трущобы,
я обязательно водил их всегда сюда, как в самую скромную и безопасную квартиру, где
меня очень уважали, звали по имени-отчеству, а иногда «дядя Гиляй», как
я подписывался в журналах и газетах.
Поезд отходит через два часа, в одиннадцать ночи. Пошел в «Славянский базар» поесть да с Лубянской площади вдруг и повернул на Солянку. Думаю: зайду на Хиву, в «вагончик», где
я жил, угощу старых приятелей и прямо на курьерский, еще успею. А на
другой день проснулся на нарах в одной рубашке…
Друзья подпустили ко
мне в водку «малинки». Даже сапог и шпор не оставили… Как рак мели. Теперь переписываю пьесы — и счастлив.
На
другой день, как мы условились раньше,
я привел актеров Художественного театра к переписчикам. Они, раздетые и разутые, сидели в ожидании работы, которую Рассохин обещал прислать вечером. Лампа горела только в их «хазе», а в соседней было темно: нищие с восьми часов улеглись, чтобы завтра рано встать и идти к ранней службе на церковную паперть.
Радость, когда
я привел таких гостей, была неописуема.
Я дал пять рублей, хозяйка квартиры подала нам «смирновки», а
другим сивухи. По законам ночлежки водку обязаны покупать у хозяйки — это ее главный доход. Водка, конечно, всегда разбавлена водой, а за «смирновку» в запечатанном виде платилось вдвое.
Уходить поздно. Надо находить
другой выход. Зная диспозицию нападения врага, вмиг соображаю и успокаиваюсь: первое дело следить за Дылдой и во что бы то ни стало не дать потушить лампу: «темная» не удастся, при огне не решатся. Болдоха носит бороду — значит, трусит. Когда Болдоха
меня узнает,
я скажу ему, что узнал Безухого, открою секрет его шапки — и кампания выиграна. А пока буду следить за каждым, кто из чужих полезет к столу, чтобы сорвать лампу. Главное — за Дылдой.
На
другой же день
я пошел в Артистический кружек, где по рекомендации актеров Киреева и Лебедева был принят на службу помощником режиссера, и обосновался в столице.
Опять скажу: если б не было каната на Театральной площади,
я бы прямо прошел из «Челышей» в Кружок… Если б жандарм не задержал нас на три минуты, не было бы и
другой знаменательной встречи и не было бы тех слов Петра Платоновича, которые на всю жизнь запечатлелись в моем сердце. Такие слова мог сказать только такой человек, как П. П. Мещерский.
Через некоторое время после получения письма
я пошел навестить старого
друга, которого не видал много лет, и не знал даже, жив ли он, но
мне сказали, что его похоронили.
— С трепетом сердца
я пришел в театр, но первое появление на сцене грациозной в своей простоте девушки очаровало зал, встретивший ее восторженными аплодисментами… Успех был огромный. На
другой день все газеты были сплошной похвалой молодой артистке. Положение ее в труппе сразу упрочилось… А там что ни новая роль, то новый успех.
Он схватил
меня за руку, бросил мазик на бильярд и потащил
меня в комнатку. Там стоял уж
другой поднос с чаем и вазочка с вареньем клубничным, а вместо чашек стаканы. Это он каждого приходящего к нему заставлял спрашивать порцию чаю в угоду буфету — не даром хожу, мол!
Свободный день
я провел у моих провинциальных
друзей и явился в Кружок к восьми часам, ко второму звонку, когда зал был полон и все сидели на местах, боясь пропустить Никитина.
— Вот против
меня…
Другой такой нет…