Неточные совпадения
Изгнанный из театра перед уходом на донские гирла, где отец и братья его были рыбаками, Семилетов пришел к Анне Николаевне, бросился
в ноги и стал просить прощенья. На эту сцену случайно вошел Григорьев, произошло объяснение, закончившееся тем, что Григорьев простил его. Ваня поклялся, что никогда
в жизни ни капли хмельного
не выпьет. И сдержал свое слово: пока жив был Григорий Иванович, он служил у него
в театре.
В старые времена
не поступали
в театр, а попадали, как попадают
не в свой вагон,
в тюрьму или под колеса поезда. А кто уж попал туда — там и оставался.
Жизнь увлекательная, работа вольная, простота и перспектива яркого будущего, заманчивая и достижимая.
Я видел ее полвека назад
в зените славы, видел ее потухающей и отгоревшей. Газеты и журналы 1924 года были полны описанием ее юбилея. Вся ее деятельность отмечена печатью, но меня, связанного с ней полувековой ничем
не омраченной дружбой, неудержимо тянет показать кусочки ее творческой
жизни.
Татьяна Львовна одела очень скромную шубку, на голову дешевый шерстяной платок, а на ноги валенки. Я решил ей показать только переписчиков. Пока мы шли рынком мимо баб, торговавших с грязными фонарями на столах разной «благоухавшей» снедью, которую пожирали оборванцы, она поражалась и ужасалась. Да еще бы
не ужасаться, после ее обычной
жизни в уютном флигельке!
— Бгаво… бгаво… — зааплодировал первым «барин», а за ним переписчики, мои актеры, нищие и вся шатия, вплоть до «утюгов», заразилась их примером и хлопала
в первый раз
в жизни,
не имея понятия о том, что это выражение одобрения.
Сейчас, когда я пишу это,
в тысячный раз благодарю тот самый дурацкий канат:
не будь его — я многое бы потерял
в жизни.
Опять скажу: если б
не было каната на Театральной площади, я бы прямо прошел из «Челышей»
в Кружок… Если б жандарм
не задержал нас на три минуты,
не было бы и другой знаменательной встречи и
не было бы тех слов Петра Платоновича, которые на всю
жизнь запечатлелись
в моем сердце. Такие слова мог сказать только такой человек, как П. П. Мещерский.
— Ну так знайте, что эту встречу вы
не раз
в жизни своей вспомните… Это наша будущая великая трагическая актриса. Я вчера только окончательно убедился
в этом…
Не забудьте же — Ермолова.
Я
не свожу глаз с Ермоловой — она боится пропустить каждый звук. Она живет. Она едет по этим полям
в полном одиночестве и радуется простору, волнам золотого моря колосьев, стаям птиц. Это я вижу
в ее глазах, вижу, что для нее нет ничего окружающего ее, ни седого Юрьева, который возвеличил ее своей пьесой, ни Федотовой, которая
не радуется новой звезде, ни Рено, с ее красотой, померкшей перед ней, полной
жизни и свежести… Она смотрит вдаль… Видит только поля, поля, поля…
Неудержимо потянула меня степь-матушка. Уехали мы со скорым поездом на другое утро —
не простился ни с кем и всю Москву забыл. Да до Москвы ли! За Воронежем степь с каждым часом все изумруднее… Дон засинел… А там первый раз
в жизни издалека синь море увидал. Зимовник оказался благоустроенным. Семья Бокова приняла меня прекрасно… Опять я
в табунах — только уж
не табунщиком, а гостем. Живу —
не нарадуюсь!
Ага,
не останавливаясь, у самой скалы, загромоздившей нам путь, свернул молча, как всегда, направо
в кустарник — и перед нами открылась бездна Черека с висящими стремнинами того берега. Он остановил лошадь, обернулся ко мне и, указывая вниз, объяснил, что «пайдем вниз, там мост, а там», указывая
в небо, выше противоположной стены берега, — там и аул Безенги. Стал спускаться, откинувшись телом назад и предоставив лошади свою
жизнь и дав ей полную свободу.
Улица, очень чистая и широкая, с садами, разделявшими между собой небольшие дома, была пуста. Только вдали виднелась знакомая фигура,
в которой я сразу узнал Песоцкого. Прекрасный актер на роли холодных любовников, фатов, он и
в жизни изящно одевался, носил небольшие усики, которые так шли к его матово-бледному, продолговатому лицу, которое или совсем
не знало загара, или знало такие средства, с которыми загар
не в силах был бороться, то есть перед которыми солнце пасовало.
В эту повесть и особенно
в «Катехизис» Далматов влил себя, написав: «Уважай труды других, и тебя будут уважать»; «Будучи сытым,
не проходи равнодушно мимо голодного»; «
Не сокращай
жизни ближнего твоего ненавистью, завистью, обидами и предательством»; «Облегчай путь начинающим работникам сцены, если они стоят того»; «Актер, получающий жалованье и недобросовестно относящийся к делу, — тунеядец и вор»; «Антрепренер,
не уплативший жалованья, — грабитель».
А публика еще ждет. Он секунду, а может быть, полминуты глядит
в одну и ту же точку — и вдруг глаза его, как серое северное море под прорвавшимся сквозь тучи лучом солнца, загораются черным алмазом, сверкают на миг мимолетной улыбкой зубы, и он, радостный и оживленный, склоняет голову. Но это уж
не Гамлет, а полный
жизни, прекрасный артист Вольский.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам
не предавался, // Кто черни светской
не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот
жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.