Неточные совпадения
Как бы то
ни было, сельская жизнь,
в свою очередь, надоела Негрову; он уверил себя, что исправил все недостатки по хозяйству и, что еще важнее, дал такое прочное направление ему, что оно и без него идти может, и снова собрался ехать
в Москву.
— Дуня была на верху счастия; она на Глафиру Львовну смотрела
как на ангела; ее благодарность была без малейшей примеси
какого бы то
ни было неприязненного чувства; она даже не обижалась тем, что дочь отучали быть дочерью; она видела ее
в кружевах, она видела ее
в барских покоях — и только говорила: «Да отчего это моя Любонька уродилась такая хорошая, — кажись, ей и нельзя надеть другого платьица; красавица будет!» Дуня обходила все монастыри и везде служила заздравные молебны о доброй барыне.
Кто считает высшей целью жизни счастье, довольство,
в каком бы кругу оно
ни было и насчет чего бы оно
ни досталось, — тот будет против нее.
Любонька
в гостиной — совсем иное дело:
как бы глупо ее
ни воспитывали, она получала возможность образоваться; самая даль от грубых понятий людской — своего рода воспитание.
Когда же они убедились
в чрезвычайной кротости Любоньки,
в ее невзыскательности, когда увидели, что она никогда не ябедничает на них Глафире Львовне, тогда она была совершенно потеряна
в их мнении, и они почти вслух,
в минуты негодования, говорили: «Холопку
как ни одевай, все будет холопка: осанки, виду барственного совсем нет».
Элиза Августовна не проронила
ни одной из этих перемен; когда же она, случайно зашедши
в комнату Глафиры Львовны во время ее отсутствия и случайно отворив ящик туалета, нашла
в нем початую баночку rouge végétal [румян (фр.).], которая лет пятнадцать покоилась рядом с какой-то глазной примочкой
в кладовой, — тогда она воскликнула внутри своей души: «Теперь пора и мне выступить на сцену!»
В тот же вечер, оставшись наедине с Глафирой Львовной, мадам начала рассказывать о том,
как одна — разумеется, княгиня — интересовалась одним молодым человеком,
как у нее (то есть у Элизы Августовны) сердце изныло, видя, что ангел-княгиня сохнет, страдает;
как княгиня, наконец, пала на грудь к ней,
как к единственному другу, и живописала ей свои волнения, свои сомнения, прося ее совета;
как она разрешила ее сомнения, дала советы;
как потом княгиня перестала сохнуть и страдать, напротив, начала толстеть и веселиться.
—
Как же вы, милостивый государь, осмелились
в моем доме заводить такие шашни? Да что же вы думаете об моем доме? Да и я-то что, болван, что ли? Стыдно, молодой человек, и безнравственно совращать бедную девушку, у которой
ни родителей,
ни защитников,
ни состояния… Вот нынешний век! Оттого что всему учат вашего брата — грамматике, арифметике, а морали не учат… Ославить девушку, лишить доброго имени…
Отроду Круциферскому не приходило
в голову идти на службу
в казенную или
в какую бы то
ни было палату; ему было так же мудрено себя представить советником,
как птицей, ежом, шмелем или не знаю чем. Однако он чувствовал, что
в основе Негров прав; он так был непроницателен, что не сообразил оригинальной патриархальности Негрова, который уверял, что у Любоньки ничего нет и что ей ждать неоткуда, и вместе с тем распоряжался ее рукой,
как отец.
Среди этих всеобщих и трудных занятий вдруг вниманье города, уже столь напряженное, обратилось на совершенно неожиданное, никому не известное лицо, — лицо, которого никто не ждал,
ни даже корнет Дрягалов, ждавший всех, — лицо, о котором никто не думал, которое было вовсе не нужно
в патриархальной семье общинных глав, которое свалилось,
как с неба, а
в самом деле приехало
в прекрасном английском дормезе.
— Но Антон Антонович был не такой человек, к которому можно было так вдруг адресоваться: «Что вы думаете о г. Бельтове?» Далеко нет; он даже,
как нарочно (а весьма может быть, что и
в самом деле нарочно), три дня не был видим
ни на висте у вице-губернатора,
ни на чае у генерала Хрящова.
Всех любопытнее, с своей стороны, и всех предприимчивее
в городе был один советник с Анною
в петлице, употреблявший чрезвычайно ловко свой орден, так, что,
как бы он
ни сидел или
ни стоял, орден можно было видеть со всех точек комнаты.
Возражений он не мог терпеть, да и не приходилось никогда их слышать
ни от кого, кроме доктора Крупова; остальным
в голову не приходило спорить с ним, хотя многие и не соглашались; сам губернатор, чувствуя внутри себя все превосходство умственных способностей председателя, отзывался о нем
как о человеке необыкновенно умном и говорил: «Помилуйте, ему не председателем быть уголовной палаты, повыше бы мог подняться.
Оставимте на несколько минут, или на несколько страниц, председателя и советника, который, после получения Анны
в петлицу,
ни разу не был
в таком восторге,
как теперь: он пожирал сердцем, умом, глазами и ушами приезжего; он все высмотрел: и то, что у него жилет был не застегнут на последнюю пуговицу, и то, что у него
в нижней челюсти с правой стороны зуб был выдернут, и проч. и проч. Оставимте их и займемтесь,
как NN-цы, исключительно странным гостем.
Но
как ни сдружилась Бельтова с своей отшельнической жизнию,
как ни было больно ей оторваться от тихого Белого Поля, — она решилась ехать
в Москву. Приехав, Бельтова повезла Володю тотчас к дяде. Старик был очень слаб; она застала его полулежащего
в вольтеровских креслах; ноги были закутаны шалями из козьего пуху; седые и редкие волосы длинными космами падали на халат; на глазах был зеленый зонтик.
Но он
в эту аудиторию не принес той чистой любви к науке, которая его сопровождала
в Московском университете;
как он
ни обманывал себя, но медицина была для него местом бегства: он
в нее шел от неудач, шел от скуки, от нечего делать; много легло уже расстояния между веселым студентом и отставным чиновником, дилетантом медицины.
Ничто
в мире не заманчиво так для пламенной натуры,
как участие
в текущих делах,
в этой воочию совершающейся истории; кто допустил
в свою грудь мечты о такой деятельности, тот испортил себя для всех других областей; тот, чем бы
ни занимался, во всем будет гостем: его безусловная область не там — он внесет гражданский спор
в искусство, он мысль свою нарисует, если будет живописец, пропоет, если будет музыкант.
Очень замечательная вещь, что есть добрые люди, считающие нас вообще и провинциалов
в особенности патриархальными, по преимуществу семейными, а мы нашу семейную жизнь не умеем перетащить через порог образования, и еще замечательнее, может быть, что, остывая к семейной жизни, мы не пристаем
ни к
какой другой; у нас не личность, не общие интересы развиваются, а только семья глохнет.
У дубасовского уездного предводителя была дочь, — и
в этом еще не было бы большого зла
ни для почтеннейшего Карпа Кондратьича,
ни для милой Варвары Карповны; но у него, сверх дочери, была жена, а у Вавы,
как звали ее дома, была, сверх отца, милая маменька, Марья Степановна, это изменяло существенно положение дела.
Понятно, что все это очень хорошо и необходимо
в домашнем обиходе;
как ни мечтай, но надобно же подумать о судьбе дочери, о ее благосостоянии; да то жаль, что эти приготовительные, закулисные меры лишают девушку прекраснейших минут первой, откровенной, нежданной встречи — разоблачают при ней тайну, которая не должна еще быть разоблачена, и показывают слишком рано, что для успеха надобна не симпатия, не счастье, а крапленые карты.
Да и притом,
как ни толкуй, а дочерей надобно замуж выдавать, они только для этого и родятся;
в этом, я думаю, согласны все моралисты.
С тех пор он жил во флигеле дома Анны Якимовны, тянул сивуху, настоянную на лимонных корках, и беспрестанно дрался то с людьми, то с хорошими знакомыми; мать боялась его,
как огня, прятала от него деньги и вещи, клялась перед ним, что у нее нет
ни гроша, особенно после того,
как он топором разломал крышку у шкатулки ее и вынул оттуда семьдесят два рубля денег и кольцо с бирюзою, которое она берегла пятьдесят четыре года
в знак памяти одного искреннего приятеля покойника ее.
— Ну, и Семен-то Иванович, роля очень хороша! Прекрасно! Старый грешник, бога б побоялся; да и он-то масонишка такой же, однокорытнику и помогает, да ведь, чай,
какие берет с него денежки? За что? Чтоб погубить женщину. И на что, скажите, Анна Якимовна, на что этому скареду деньги? Один,
как перст,
ни ближних, никого; нищему копейки не подаст; алчность проклятая! Иуда Искариотский! И куда? Умрет,
как собака,
в казну возьмут!
Бельтова,
как разумеется,
ни во что не избрали, и он оставался
в NN только для окончания какого-то процесса
в гражданской палате.
Этого рода симпатий нечего
ни развивать,
ни подавлять; они просто выражают факт братственного развития
в двух лицах, где бы и
как бы
ни встретились эти лица; если они узнают друг друга, если они поймут родство свое, то каждый пожертвует, если обстоятельства потребуют, всеми низшими степенями родства
в пользу высшего.
Между тем
как дело шло на пульку, неутомимая Пелагея принесла на маленький столик поднос с графином и стаканчиками на ножках, потом тарелку с селедками, пересыпанными луком. Селедки хотя и были нарублены поперек, но, впрочем, не лишены
ни позвоночного столба,
ни ребер, что им придавало особенную, очень приятную остроту. Игра кончилась мелким проигрышем и крупным ругательством между людьми, жившими вместе целый бостон. Медузин был
в выигрыше, а следовательно,
в самом лучшем расположении духа.
Неточные совпадения
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет.
В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу.
Как сурова! // Его не видят, с ним
ни слова; // У!
как теперь окружена // Крещенским холодом она! //
Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы
ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Мне памятно другое время! //
В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую
в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло
в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят
ни страстей, //
Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы…
как ножки их.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть
в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько
ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы,
какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
Какие б чувства
ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! //
В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И
в поэтический бокал // Воды я много подмешал.