Неточные совпадения
— Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, — продолжал Тарас. — А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что
ни есть у козака? А может, так
как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли? Чай, не только по субботам, а доставалось и
в середу и
в четверги?
Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел,
как море, разлившись по воле; где брошенные
в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая
ни утесов,
ни возвышений.
— Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул,
как собака, без доброго дела, чтобы
ни отчизне,
ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на
какого черта мы живем? растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали
в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?
Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак, давно уже сидел
в своем курене и
как будто бы не ведал
ни о чем происходившем.
— Вот
в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались
в шинки жидам и своим братьям столько, что
ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять
в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и
в глаза не видали, что такое война, тогда
как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть.
Какой и запорожец из него, если он еще
ни разу не бил бусурмена?
— Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне
в таратайках. Да не то беда, что
в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот
какие дела водятся на Украйне, панове! А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже
ни глаз,
ни ушей — ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.
Ни разу не растерявшись и не смутившись
ни от
какого случая, с хладнокровием, почти неестественным для двадцатидвухлетнего, он
в один миг мог вымерять всю опасность и все положение дела, тут же мог найти средство,
как уклониться от нее, но уклониться с тем, чтобы потом верней преодолеть ее.
И она опустила тут же свою руку, положила хлеб на блюдо и,
как покорный ребенок, смотрела ему
в очи. И пусть бы выразило чье-нибудь слово… но не властны выразить
ни резец,
ни кисть,
ни высоко-могучее слово того, что видится иной раз во взорах девы, ниже́ того умиленного чувства, которым объемлется глядящий
в такие взоры девы.
Но знаю, что, может быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все это сюда, что не мне, проведшему жизнь
в бурсе и на Запорожье, говорить так,
как в обычае говорить там, где бывают короли, князья и все что
ни есть лучшего
в вельможном рыцарстве.
С возрастающим изумлением, вся превратившись
в слух, не проронив
ни одного слова, слушала дева открытую сердечную речь,
в которой,
как в зеркале, отражалась молодая, полная сил душа.
— Слушайте ж теперь войскового приказа, дети! — сказал кошевой, выступил вперед и надел шапку, а все запорожцы, сколько их
ни было, сняли свои шапки и остались с непокрытыми головами, утупив очи
в землю,
как бывало всегда между козаками, когда собирался что говорить старший.
— Я угощаю вас, паны-братья, — так сказал Бульба, — не
в честь того, что вы сделали меня своим атаманом,
как ни велика подобная честь, не
в честь также прощанья с нашими товарищами: нет,
в другое время прилично то и другое; не такая теперь перед нами минута.
И все козаки, до последнего
в поле, выпили последний глоток
в ковшах за славу и всех христиан,
какие ни есть на свете. И долго еще повторялось по всем рядам промеж всеми куренями...
Нет, братцы, так любить,
как русская душа, — любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что
ни есть
в тебе, а… — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так любить никто не может!
И минуты две думал он, кинуть ли его на расхищенье волкам-сыромахам или пощадить
в нем рыцарскую доблесть, которую храбрый должен уважать
в ком бы то
ни было.
Как видит, скачет к нему на коне Голокопытенко...
На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось
ни одной избы
в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья;
как после пожара или чумы, выветрился весь край.
— А пан разве не знает, что Бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал! Там всё лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит
как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть что-нибудь. Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить
в тюрьму жида!» Потому что все, что
ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не человек, коли жид.
Все,
какие у меня есть, дорогие кубки и закопанное
в земле золото, хату и последнюю одежду продам и заключу с вами контракт на всю жизнь, с тем чтобы все, что
ни добуду на войне, делить с вами пополам.
Неточные совпадения
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет.
В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу.
Как сурова! // Его не видят, с ним
ни слова; // У!
как теперь окружена // Крещенским холодом она! //
Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы
ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Мне памятно другое время! //
В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую
в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло
в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят
ни страстей, //
Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы…
как ножки их.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть
в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько
ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы,
какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
Какие б чувства
ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! //
В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И
в поэтический бокал // Воды я много подмешал.