Пришел наконец день испытания; с двенадцати часов Ваву чесали, помадили, душили; сама Марья Степановна затянула ее,
и без того худенькую, корсетом и придала ей вид осы; зато, с премудрой распорядительностью, она умела кой-где подшить ваты — и все была не вполне довольна: то ей казался ворот слишком высок, то, что у Вавы одно плечо ниже другого; при всем этом она сердилась, выходила из себя, давала поощрительные толчки горничным, бегала в столовую, учила дочь делать глазки и буфетчика накрывать стол и проч.
Неточные совпадения
Как бы
то ни было, сельская жизнь, в свою очередь, надоела Негрову; он уверил себя, что исправил все недостатки по хозяйству
и, что еще важнее, дал такое прочное направление ему, что оно
и без него идти может,
и снова собрался ехать в Москву.
Впрочем, Негров
и без мундира мог тогда еще нравиться; хотя ему было под сорок, но, благодаря доброму здоровью, он сохранил себя удивительно,
и, от природы не слишком речистый, он имел
ту развязность, которую имеют все военные, особенно служившие в кавалерии; остальные недостатки, какие могла в нем открыть невеста, богато искупались прекрасными усами, щегольски отделанными на
тот раз.
— Дуня была на верху счастия; она на Глафиру Львовну смотрела как на ангела; ее благодарность была
без малейшей примеси какого бы
то ни было неприязненного чувства; она даже не обижалась
тем, что дочь отучали быть дочерью; она видела ее в кружевах, она видела ее в барских покоях —
и только говорила: «Да отчего это моя Любонька уродилась такая хорошая, — кажись, ей
и нельзя надеть другого платьица; красавица будет!» Дуня обходила все монастыри
и везде служила заздравные молебны о доброй барыне.
Вот причина, по которой Бельтов, гонимый тоскою по деятельности, во-первых, принял прекрасное
и достохвальное намерение служить по выборам
и, во-вторых, не только удивился, увидев людей, которых он должен был знать со дня рождения или о которых ему следовало бы справиться, вступая с ними в такие близкие сношения, — но был до
того ошеломлен их языком, их манерами, их образом мыслей, что готов был
без всяких усилий,
без боя отказаться от предложения, занимавшего его несколько месяцев.
Крупов подошел к ней, посмотрел, взял руку, покачал головой, сделал два-три вопроса
и, — зная, что
без этого его не выпустят, — написал какой-то вздорный рецепт
и, прибавивши: «Пуще всего спокойствие, а
то может быть худо», — ушел.
Конечно, легче было бы распечатать письмо
и на конце четвертой странички прочитать, от кого оно, нежели отгадывать.
Без сомнения. Отчего же все делают подобные гадания над письмом? Это — тайна сердца человеческого, основанная, впрочем, на
том, что лестно человеку признать себя догадливым
и проницательным.
Тот — полный упований, с религией самоотвержения, с готовностию на тяжкие подвиги, на безвозмездные труды,
и этот, уступивший внешним обстоятельствам,
без надежд, ищущий чего-нибудь для развлечения.
Он много раз был до безумия влюблен
то в какую-нибудь примадонну,
то в танцовщицу,
то в двусмысленную красавицу, уединившуюся у минеральных вод,
то в какую-нибудь краснощекую
и белокурую немку с притязанием на мечтательность, готовую всегда любить по Шиллеру
и поклясться при пении соловья в вечной любви здесь
и там, —
то в огненную француженку, верную наслажденью
и разгулу
без лицеприятия… но такого влияния Бельтов не испытывал.
Круциферская поняла его грусть, поняла
ту острую закваску, которая бродила в нем
и мучила его, она поняла
и шире
и лучше в тысячу раз, нежели Крупов, например, — понявши, она не могла более смотреть на него
без участия,
без симпатии, а глядя на него так, она его более
и более узнавала, с каждым днем раскрывались для нее новые
и новые стороны этого человека, обреченного уморить в себе страшное богатство сил
и страшную ширь понимания.
Кстати, для отдыха от патетических мест пойдемте в ученую беседу Медузина
и начнем с
того,
без чего войти в нее нельзя: познакомимся с почтенным хозяином. Знакомство это так приятно, что мы отделим его в новую главу.
— Пятьдесят рублей на эту дрянь! Да ты —
того, хватила, что ли, через край? Пятьдесят рублей
без напитков! Вздор какой! Баба глупая! Никакого совета не умеет дать! Так ступай же к отцу Иоанникию пригласить его ко мне двадцать четвертого числа
и попроси у него посуды на вечер.
Позвольте, расскажу вам весть: // Княгиня Ласова какая-то здесь есть, // Наездница, вдова, но нет примеров, // Чтоб ездило с ней много кавалеров. // На днях расшиблась в пух, — // Жоке́ не поддержал, считал он, видно, мух. — //
И без того она, как слышно, неуклюжа, // Теперь ребра недостает, // Так для поддержки ищет мужа.
— Ну, пусть бы я остался: что из этого? — продолжал он. — Вы, конечно, предложите мне дружбу; но ведь она
и без того моя. Я уеду, и через год, через два она все будет моя. Дружба — вещь хорошая, Ольга Сергевна, когда она — любовь между молодыми мужчиной и женщиной или воспоминание о любви между стариками. Но Боже сохрани, если она с одной стороны дружба, с другой — любовь. Я знаю, что вам со мной не скучно, но мне-то с вами каково?
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь,
без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал
без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что в милой простоте // Она не ведает обмана //
И верит избранной мечте? // За
то ль, что любит
без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом
и волею живой, //
И своенравной головой, //
И сердцем пламенным
и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. //
Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа //
И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал
без глупого жеманства, //
И прерывал его меж
тем // Разумный толк
без пошлых
тем, //
Без вечных истин,
без педантства, //
И не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы //
И Ричардсона
и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой //
И не заботился о
том, // Какой у дочки тайный
том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона
без ума.