Неточные совпадения
— Я его провел
в комнатку, где
жил немец, что изволили отпустить.
Немчура попался пьяный, не занимался им, да и, признаться, я больше его употреблял по хозяйству, — вот он
жил в той комнате, что вам отвели; я прогнал его.
В Москве есть особая varietas [разновидность (лат.).] рода человеческого; мы говорим о тех полубогатых дворянских домах, которых обитатели совершенно сошли со сцены и скромно
проживают целыми поколениями по разным переулкам; однообразный порядок и какое-то затаенное озлобление против всего нового составляет главный характер обитателей этих домов, глубоко стоящих на дворе, с покривившимися колоннами и нечистыми сенями; они воображают себя представителями нашего национального быта, потому что им «квас нужен, как воздух», потому что они
в санях ездят, как
в карете, берут за собой двух лакеев и целый год
живут на запасах, привозимых из Пензы и Симбирска.
В одном из таких домов
жила графиня Мавра Ильинишна.
Кисейное платье племянницы чуть не вспыхнуло от огня, пробежавшего по ее
жилам; она догадывалась, подозревала, не смела верить, не смела не верить… она должна была выйти на воздух, чтоб не задохнуться.
В сенях горничные донесли ей, что сегодня ждут генерала, что генерал этот сватается за нее… Вдруг въехала карета.
Мы должны из мира карет мордоре-фонсе перейти
в мир, где заботятся о завтрашнем обеде, из Москвы переехать
в дальний губернский город, да и
в нем не останавливаться на единственной мощеной улице, по которой иногда можно ездить и на которой
живет аристократия, а удалиться
в один из немощеных переулков, по которым почти никогда нельзя ни ходить, ни ездить, и там отыскать почерневший, перекосившийся домик о трех окнах — домик уездного лекаря Круциферского, скромно стоящий между почерневшими и перекосившимися своими товарищами.
В нем лет тридцать
жил добрый, честный старик с своей женою.
В обоих случаях Круциферскому не приходилось ничего делать, а смерть падала на его счет, и молодой доктор всякий раз говорил дамам: «Странная вещь, ведь Яков Иванович очень хорошо знает свое дело, а как не догадался употребить t-rae opii Sydenhamii капель X, solutum in aqua distil lata [Сиденгэмовой настойки опия капель 10, разведенных
в дистиллированной воде (лат.).] да не поставил под ложечку сорок пять пиявок; ведь человек-то бы был
жив».
Голубь и кролик после этого
жили в залавке у сторожа до самого акта, когда неумолимый учитель все-таки, к большому удовольствию всего города, принес их на жертву науке и образованию.
Крупов вытащил из кармана что-то среднее между бумажником и чемоданом и вынул письмо, покоившееся
в обществе кривых ножниц, ланцетов и зондов, и прочел: «Предложите таковому 2000 рублей
в год и никак не более 2500, потому что за 3000 рублей у моего соседа
живет француз из Швейцарии.
Круциферский не делал никаких требований, краснея говорил о деньгах, расспрашивал о занятиях и откровенно сознавался, что боится смертельно вступить
в посторонний дом,
жить у чужих людей.
Зато Элиза Августовна приходила
в ужас, жалела о страдалице и утешала ее тем, что и княгиня Р***, у которой она
жила, и графиня М***, у которой она могла бы
жить, если б хотела, точно так же страдают живою болью и называют ее tic douloreux [нервный тик (фр.)].
После чая Алексей Абрамович отправлялся по полям; несколько лет
жив безвыездно
в деревне, он не много успел
в агрономии, нападал на мелкие беспорядки, пуще всего любил дисциплину и вид безусловной покорности.
Глафира Львовна замечала, что
в деревне надобно
жить по-деревенски, то есть раньше ложиться спать, — и семья расходилась.
Она, хохотав и вязав чулок,
жила себе беззаботно и припеваючи; ей, вечно втянутой во все маленькие истории, совершающиеся между девичьей и спальней, никогда не приходило
в голову о жалком ее существовании.
— «Неужели все люди похожи на них, и везде так
живут, как
в этом доме?
Я никогда не оставляла дома Алексея Абрамовича, но мне кажется, что можно лучше
жить даже
в деревне; иногда мне невыносимо тяжело с ними, — или я одичала, сидя все одна?
Мне не верится: видно, крестьянская кровь моей матери осталась
в моих
жилах!
— Ну, что же
в этой переписке? Стакнулись, что ли? А? Поди береги девку
в семнадцать лет; недаром все одна сидит, голова болит, да то да се… Да я его, мошенника, жениться на ней заставлю. Что он, забыл, что ли, у кого
в доме
живет! Где письмо? Фу ты, пропасть какая, как мелко писано! Учитель, а сам писать не умеет, выводит мышиные лапки. Прочти-ка, Глаша.
Он был, по их речам, и страшен и злонравен. И, верно, Душенька с чудовищем
жила. Советы скромности
в сей час она забыла, Сестры ли
в том виной, судьба ли то, иль рок, Иль Душенькин то был порок, Она, вздохнув, сестрам открыла, Что только тень одну
в супружестве любила, Открыла, как и где приходит тень на срок, И происшествия подробно рассказала, Но только лишь сказать не знала, Каков и кто ее супруг, Колдун, иль змей, иль бог, иль дух.
Пишу к вам, пишу для того только, чтоб иметь последнюю, может быть, радость
в моей жизни — высказать вам все презренье мое; я охотно заплачу последние копейки, назначенные на хлеб, за отправку письма; я буду
жить мыслию, что вы прочтете его.
Есть нежные и тонкие организации, которые именно от нежности не перерываются горем, уступают ему по-видимому, но искажаются, но принимают
в себя глубоко, ужасно глубоко испытанное и
в продолжение всей жизни не могут отделаться от его влияния; выстраданный опыт остается какой-то злотворной материей,
живет в крови,
в самой жизни, и то скроется, то вдруг обнаруживается со страшной силой и разлагает тело.
У ее покойного мужа
жил в Москве дядя, оригинал большой руки, ненавидимый всей роднею, капризный холостяк, преумный, препраздный и,
в самом деле, пренесносный своей своеобычностью.
Офицер, действительно, узнал, где
живет этот господин, однако идти к нему раздумал; он решился написать ему письмо и начал было довольно удачно; но ему, как нарочно, помешали: его потребовал генерал, велел за что-то арестовать; потом его перевели
в гарнизон Орской крепости.
Возвратившись лет через десять из путешествия, он попробовал
пожить в Петербурге.
Женевец все еще
жил у них;
в последнее время он порывался несколько раз оставить Бельтовых, но не мог: он так сжился с этим семейством, так много уделил своего Владимиру и так глубоко уважал его мать, что ему трудно было переступить за порог их дома; он становился угрюм, боролся с собою, — он, как мы сказали, был холодный мечтатель и, следовательно, неисправим.
Когда вы получите это письмо, я буду по дороге
в Финляндию; оттуда я намерен отправиться
в Швецию; буду путешествовать, пока
проживу свои деньги; потом примусь опять за работу: силы у меня еще найдутся.
— А впрочем,
поживите и с нами. Если не встретите здесь того блеска и образования, то, наверное, найдете добрых и простых людей, которые гостеприимно примут вас
в среде своих мирных семейств.
В тыкве сидела другая тыква — добрый и толстый отец семейства и помещик, с какой-то специальной ландкартой из синих
жил на носу и щеках; возле неразрывная спутница его жизни, не похожая на тыкву, а скорее на стручок перцу, спрятанный
в какой-то тафтяный шалаш, надетый вместо шляпки; против них приятный букет из сельских трех граций, вероятно, сладостная надежда маменьки и папеньки, сладостная, но исполняющая заботой их нежные сердца.
Странное дело — Бельтов, с тех пор как отправился
в чужие края,
жил много и мыслию, и страстями, раздражением мозга и раздражением чувств.
Жозеф сделал из него человека вообще, как Руссо из Эмиля; университет продолжал это общее развитие; дружеский кружок из пяти-шести юношей, полных мечтами, полных надеждами, настолько большими, насколько им еще была неизвестна жизнь за стенами аудитории, — более и более поддерживал Бельтова
в кругу идей, не свойственных, чуждых среде,
в которой ему приходилось
жить.
Несмотря на то, что среди видимой праздности Бельтов много
жил и мыслию и страстями, он сохранил от юности отсутствие всякого практического смысла
в отношении своей жизни.
Круциферский получил через Крупова место старшего учителя
в гимназии, давал уроки, попадал, разумеется, и на таких родителей, которые платили сполна, — скромно, стало быть, они могли
жить в NN, а иначе им и
жить не хотелось.
В семейной жизни у нас какая-то формальная официальность; то только
в ней и есть, что показывается, как
в театральной декорации, и не брани муж свою жену да не притесняй родители детей, нельзя было бы и догадаться, что́ общего имеют эти люди и зачем они надоедают друг другу, а
живут вместе.
Они учредились просто, скромно, не знали, как другие
живут, и
жили по крайнему разумению; они не тянулись за другими, не бросали последние тощие средства свои, чтоб оставить себя
в подозрении богатства, они не натягивали двадцать, тридцать ненужных знакомств; словом: часть искусственных вериг, взаимных ланкастерских гонений, называемых общежитием, над которым все смеются и выше которого никто не смеет стать, миновала домик скромного учителя гимназии; зато сам Семен Иванович Крупов мирился с семейной жизнию, глядя на «милых детей» своих.
— Я люблю детей, — продолжал старик, — да я вообще люблю людей, а был помоложе — любил и хорошенькое личико и, право, был раз пять влюблен, но для меня семейная жизнь противна. Человек может
жить только один спокойно и свободно.
В семейной жизни, как нарочно, все сделано, чтоб живущие под одной кровлей надоедали друг другу, — поневоле разойдутся; не
живи вместе — вечная нескончаемая дружба, а вместе тесно.
— Я вам и получше и побольше комплимент скажу: глядя на ваше житье, я действительно несколько примирился с семейной жизнию; но не забудьте, что,
проживши лет шестьдесят, я
в вашем доме
в первый раз увидел не
в романе, не
в стихах, а на самом деле осуществление семейного счастия. Не слишком же часты примеры.
Неуменье
жить в настоящем, ценить будущее, отдаваться ему — это одна из моральных эпидемий, наиболее развитых
в наше время.
— Именно. Они шумят потому, что он богат, а дело
в том, что он действительно замечательный человек, все на свете знает, все видел, умница такой; избалован немножко, ну, знаете, матушкин сынок; нужда не воспитывала его по-нашему,
жил спустя рукава, а теперь умирает здесь от скуки, хандрит; можете себе представить, каково после Парижа.
Право, посмотришь на вас со стороны, покажется, что вам дурно
жить в родительском доме; вот эти пансионы! к матери подходит с каким лицом!
С тех пор он
жил во флигеле дома Анны Якимовны, тянул сивуху, настоянную на лимонных корках, и беспрестанно дрался то с людьми, то с хорошими знакомыми; мать боялась его, как огня, прятала от него деньги и вещи, клялась перед ним, что у нее нет ни гроша, особенно после того, как он топором разломал крышку у шкатулки ее и вынул оттуда семьдесят два рубля денег и кольцо с бирюзою, которое она берегла пятьдесят четыре года
в знак памяти одного искреннего приятеля покойника ее.
Почтенная глава этого патриархального фаланстера допивала четвертую чашку чаю у Марьи Степановны; она успела уже повторить
в сотый раз, как за нее сватался грузинский князь, умерший генерал-аншефом, как она
в 1809 году ездила
в Питер к родным, как всякий день у ее родных собирался весь генералитет и как она единственно потому не осталась там
жить, что невская вода ей не по вкусу и не по желудку.
— А, так вот куда он похаживает; я с самого начала его считала преразвращенным, и чему дивить? Учитель его с малолетства постриг
в масонскую веру, — ну, какому же быть пути? Мальчишка без надзору
жил во французской столице, ну, уж по имени можете рассудить, какая моральность там… Так это он за негровской-то воспитанницей ухаживает, прекрасно! Экой век какой!
Одевшись с тою тщательностью и чистотою, к которой мы привыкаем, долго
живши за границей, и от которой скоро отвыкаем
в провинции, он, твердый
в намерении заняться политической экономией, лег на то же место и развернул какую-то английскую брошюру об Адаме Смите.
Признаться доложить, Максим Федорович не надивится на вас; я, по вашей милости, насмотрелся на разные нации и на тамошние порядки, ну, а он больше все
в губернии
проживал, ему и удивительно.
—
В этом случае позвольте мне защитить немцев; я человек русский и жизнию обучился думать, а не думою
жил.
По слабости ли сил, по недостатку ли характера, но дело
в том, что я — бесполезный человек, и, убедившись
в этом, я полагаю, что я один хозяин над моей жизнию; я еще не настолько разлюбил жизнь, чтоб застрелиться, и уж не люблю ее настолько, чтоб
жить на диете, водить себя на помочах, устранять сильные ощущения и вкусные блюда для того, чтоб продлить на долгое время эту жизнь больничного пациента.
— Потому что мы
жили далеко друг от друга; мы с ним были дружны, потому что раз виделись
в пятнадцать лет. И при этом мелькнувшем свидании я заслонил воспоминаниями замеченную мною разность нашу.
— Скажите-ка, père Joseph, лучше что-нибудь о себе, как вы провели эти годы? Моя жизнь не удалась, побоку ее. Я точно герой наших народных сказок, которые я, бывало, переводил вам, ходил по всем распутьям и кричал: «Есть ли
в поле
жив человек?» Но
жив человек не откликался… мое несчастье!.. А один
в поле не ратник… Я и ушел с поля и пришел к вам
в гости.
Оставивши ваш дом, я
жил в Швеции, потом уехал с одним англичанином
в Лондон, года два учил его детей; но мой образ мыслей так расходился с мнениями почтенного лорда, что я оставил его.