Неточные совпадения
«Нет в мире человека, — говорит один великий мыслитель, — который бы думал, что
можно,
не учась башмачному мастерству, шить башмаки, хотя у каждого есть нога — мера башмаку.
Приведу, для примера, один вопрос, разным образом, но чрезвычайно часто предлагаемый дилетантами: «Как безвидное, внутреннее превратилось в видимое, внешнее, и что оно было прежде существования внешнего?» Наука потому
не обязана на это отвечать, что она и
не говорила, что два момента, существующие как внутреннее и внешнее,
можно разъять так, чтоб один момент имел действительность без другого.
Но им
не того хочется: им хочется освободить сущность, внутреннее, так, чтоб
можно было посмотреть на него; они хотят какого-то предметного существования его, забывая, что предметное существование внутреннего есть именно внешнее; внутреннее,
не имеющее внешнего, просто — безразличное ничто.
«Неужели он страдательно склонится под ярмо чужого авторитета?» Наука
не требует ничего вперед,
не дает никаких начал на веру, и какие начала у нее, которые вперед
можно было бы передать?
Из этого ясно
можно было понять — однако
не поняли, — что для новой мысли определения классики, романтики
не свойственны,
не существенны, что она ни то, ни другое или, лучше, и то и другое, но
не как механическая смесь, а как химический продукт, уничтоживший в себе свойства составных частей, как результат уничтожает причины, одействотворяя их, как силлогизм уничтожает в себе посылки.
Стремление к истине, к знанию
не исключает никаким образом частного употребления жизни;
можно равно быть при этом химиком, медиком, артистом, купцом.
И теперь всякий знает, что нет ни одного дела, которое
можно поручить ученому: это вечный недоросль между людьми; он только
не смешон в своей лаборатории, музеуме.
Мы их назвали мухаммеданами в науке, но
не оставим при них этого названия, напоминающего пестрые и яркие картины Халифата и Алгамбры, их несравненно вернее
можно назвать буддистами в науке [Буддисты принимают существование за истинное зло, ибо все существующее — призрак.
Но человек призван
не в одну логику — а еще в мир социально-исторический, нравственно свободный и положительно-деятельный; у него
не одна способность отрешающегося пониманья, но и воля, которую
можно назвать разумом положительным, разумом творящим; человек
не может отказаться от участия в человеческом деянии, совершающемся около него; он должен действовать в своем месте, в своем времени — в этом его всемирное призвание, это его conditio sine qua non.
— О, любезный пан! — сказал Янкель, — теперь совсем
не можно! Ей-богу, не можно! Такой нехороший народ, что ему надо на самую голову наплевать. Вот и Мардохай скажет. Мардохай делал такое, какого еще не делал ни один человек на свете; но Бог не захотел, чтобы так было. Три тысячи войска стоят, и завтра их всех будут казнить.
Это было существо доброе, умное, молчаливое, с теплым сердцем; но, бог знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от других ли каких причин, у ней на дне души (если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше сказать, сочилась ранка, которую ничем
не можно было излечить, да и назвать ее ни она не умела, ни я не мог.
Софья. Все мое старание употреблю заслужить доброе мнение людей достойных. Да как мне избежать, чтоб те, которые увидят, как от них я удаляюсь, не стали на меня злобиться?
Не можно ль, дядюшка, найти такое средство, чтоб мне никто на свете зла не пожелал?
Неточные совпадения
Как их писали в мощны годы, // Как было встарь заведено…» // — Одни торжественные оды! // И, полно, друг;
не всё ль равно? // Припомни, что сказал сатирик! // «Чужого толка» хитрый лирик // Ужели для тебя сносней // Унылых наших рифмачей? — // «Но всё в элегии ничтожно; // Пустая цель ее жалка; // Меж тем цель оды высока // И благородна…» Тут бы
можно // Поспорить нам, но я молчу: // Два века ссорить
не хочу.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье
можно всегда дать эту <цену>. Если вы
не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
Можно сказать решительно, что ничего еще
не было подобного на свете.
Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов
не платил, говорил хрипло, читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей
можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной.
Так
можно спутать, так все перепутать, что никто ничего
не поймет.