Но вскоре раздается громкий голос, говорящий, подобно Юлию Цезарю: «Чего боишься? ты меня везешь!» Этот Цезарь — бесконечный дух, живущий в груди человека; в ту минуту, как отчаяние готово вступить в права свои, он встрепенулся; дух найдется в этом мире: это его родина, та, к которой он стремился и звуками, и статуями, и песнопениями, по которой страдал, это Jenseits [потусторонний мир (нем.).], к которому он рвался из тесной груди; еще шаг — и мир начинает возвращаться, но он не чужой уже:
наука дает на него инвеституру.
Неточные совпадения
Все они чувствуют потребность пофилософствовать, но пофилософствовать между прочим, легко и приятно, в известных границах; сюда принадлежат нежные мечтательные души, оскорбленные положительностью нашего века; они, жаждавшие везде осуществления своих милых, но несбыточных фантазий, не находят их и в
науке, отворачиваются от нее и, сосредоточенные в тесных сферах личных упований и надежд, бесплодно выдыхаются в какую-то туманную
даль.
Эта
наука везде дома — но только она нигде не
дает жатвы, где не посеяна: она должна не только в каждом принимающем народе, но в каждой личности прозябнуть и возрасти.
Не спрашивают дороги, скользят с пренебрежением по началу, полагая, что знают его, не спрашивают, что такое
наука, что она должна
дать, а требуют, чтоб она
дала им то, что им вздумается спросить.
При первом шаге дилетанты предъявляют допросные пункты, труднейшие вопросы
науки хотят вперед узнать, чтоб иметь залог, что такое дух, абсолютное… да так, чтоб определение было коротко и ясно, т. е.
дайте содержание всей
науки в нескольких сентенциях, — это была бы легкая
наука!
«Неужели он страдательно склонится под ярмо чужого авторитета?»
Наука не требует ничего вперед, не
дает никаких начал на веру, и какие начала у нее, которые вперед можно было бы передать?
— Самая опасная смесь… После практики в законном убийстве людей — хаос нелепых теорий и казуистики… Естественные
науки дали бы другой оборот мышлению. А впрочем, у нас и они ведут только к первобытной естественности правил.
Эти
науки давали знание настолько для меня новое и настолько важное, что совершенно завладели мною: все вокруг меня и во мне самом, на что я раньше смотрел глазами дикаря, теперь становилось ясным и понятным: и меня удивляло, как я мог дожить до двадцати лет, ничем этим не интересуясь и ничего не зная.
Но перед таким своим бессилием постепенно пришлось смириться: полная неизбежность всегда несет в себе нечто примиряющее с собою. Все-таки
наука дает нам много силы, и с этой силою можно сделать многое. Но с чем невозможно было примириться, что все больше подтачивало во мне удовлетворение своею деятельностью, — это то, что имеющаяся в нашем распоряжении сила на деле оказывалась совершенно призрачною.
Неточные совпадения
Ах, он любил, как в наши лета // Уже не любят; как одна // Безумная душа поэта // Еще любить осуждена: // Всегда, везде одно мечтанье, // Одно привычное желанье, // Одна привычная печаль. // Ни охлаждающая
даль, // Ни долгие лета разлуки, // Ни музам данные часы, // Ни чужеземные красы, // Ни шум веселий, ни
науки // Души не изменили в нем, // Согретой девственным огнем.
— Конечно, — продолжал Манилов, — другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, с которым бы в некотором роде можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую
науку, чтобы этак расшевелило душу,
дало бы, так сказать, паренье этакое…
Попробуй он слегка верхушек какой-нибудь
науки,
даст он знать потом, занявши место повиднее, всем тем, которые в самом деле узнали какую-нибудь
науку.
Коли будешь угождать начальнику, то, хоть и в
науке не успеешь и таланту Бог не
дал, все пойдешь в ход и всех опередишь.
Но, без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не
дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем
наукам.