Неточные совпадения
Эта наука везде дома — но
только она нигде
не дает жатвы, где
не посеяна: она должна
не только в каждом принимающем народе, но в каждой личности прозябнуть
и возрасти.
Занимающиеся безусловно покоряются, личность подавлена
и является
только в гипотезах, обыкновенно
не идущих к делу.
Она
не говорит: «Допусти то
и то, а я тебе дам истину, спрятанную у меня, ты можешь получить ее, рабски повинуясь»; в отношении к лицу она
только направляет внутренний процесс развития, прививает индивидуальности совершённое родом, приобщает ее к современности; она сама есть процесс углубления в себя природы
и развитие полного сознания космоса о себе; ею вселенная приходит в себя после борений материального бытия, жизни, погруженной в непосредственность.
Они
не могут понять, что истина
не зависит от личности трудящихся, что они
только органы развивающейся истины; они
не могут никак постигнуть ее высокое объективное достоинство; им все кажется, что это субъективные помыслы
и капризы.
Только и речи было, что о духе, о попрании плоти, о пренебрежении всем земным,
и — ни в какую эпоху страсти
не бушевали необузданнее
и жизнь
не была противоположное убеждению
и речам, формализмом, уловками, себяобольщением примиряясь с совестию (например, покупая индульгенции).
Новый мир требовал иной плоти; ему нужна была форма более светлая,
не только стремящаяся, но
и наслаждающаяся,
не только подавляющая величием, но
и успокаивающая гармонией.
Умирает
только одностороннее, ложное, временное, но в них была
и истина — вечная, всеобщечеловеческая: она
не может умереть, она поступает в майорат старшим рода человеческого.
Их в людей развить трудно; они — крайность одностороннего направления учености; мало того, что они умрут в своей односторонности: они бревнами лежат на дороге всякого великого усовершения, —
не потому чтоб
не хотели улучшения науки, а потому, что они
только то усовершение признают, которое вытекло с соблюдением их ритуала
и формы или которое они сами обработали.
Есть еще более странное явление, особенно часто встречающееся между германскими учеными: некоторые из них всё читали
и всё читают, но понимают
только по одной своей части; во всех же других они изумляют сочетанием огромных сведений с всесовершеннейшею тупостью, напоминающею иногда наивность ребяческого возраста: «они прослушали все звуки, но гармонии
не слыхали», как сказано в эпиграфе.
Дилетанты смотрят в телескоп, — оттого видят
только те предметы, которые, по меньшей мере, далеки, как луна от земли, — а земного
и близкого ничего
не видят.
И теперь всякий знает, что нет ни одного дела, которое можно поручить ученому: это вечный недоросль между людьми; он
только не смешон в своей лаборатории, музеуме.
Но чем добросовестнее ученый, тем меньше он сам может удовлетвориться подобными теориями: лишь
только он принял какую-нибудь, чтоб скрепить связку фактов, он наталкивается на факт, очевидно,
не идущий в меру; надобно для него сделать отдел, новое правило, новую гипотезу, а эта новая гипотеза противоречит старой —
и чем дальше в лес, тем больше дров.
Наука
не только провозгласила, но
и сдержала слово: она, действительно, достигла примирения в своей сфере.
Но парабола
только притаилась в уравнении,
не умерла в нем, так, как
и цифра в формуле.
Примеры из формальной науки всегда способствуют к уразумению, если
только мы
не будем забывать, что спекулятивная наука
не токмо формальная, что ее формула исчерпывает
и самое содержание.
Примирение науки всеобщее
и отрицательное — оттого ей личность
не нужна; положительное примирение может
только быть в деянии свободном, разумном, сознательном.
Они
не могут привыкнуть к вечному движению истины,
не могут раз навсегда признать, что всякое положение отрицается в пользу высшего
и что
только в преемственной последовательности этих положений, борений
и снятий проторгается живая истина, что это ее змеиные шкуры, из которых она выходит свободнее
и свободнее.
Пребывание во всеобщем — покой, т. е. смерть; жизнь идеи есть «вакхическое опьянение, в которое все увлечено, беспрерывное возникновение
и уничтожение, никогда
не останавливающееся
и спокойное
только в этом движении».
Не забудем однако, что каждая из былых форм имела содержанием его,
и не было духу иной формы, как той, за грани которой он перешел,
только потому, что он дорос до нее, был ею
и перерос ее.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы
только рыбки! Я
не иначе хочу, чтоб наш дом был первый в столице
и чтоб у меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти
и нужно бы
только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза
и нюхает.)Ах, как хорошо!
Вот
не доедем, да
и только, домой!
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так
и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально,
и почему ж сторожу
и не завесть его?
только, знаете, в таком месте неприлично… Я
и прежде хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я
не хочу после… Мне
только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе
и сейчас! Вот тебе ничего
и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь,
и давай пред зеркалом жеманиться:
и с той стороны,
и с этой стороны подойдет. Воображает, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Хлестаков. Черт его знает, что такое,
только не жаркое. Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.)Мошенники, канальи, чем они кормят!
И челюсти заболят, если съешь один такой кусок. (Ковыряет пальцем в зубах.)Подлецы! Совершенно как деревянная кора, ничем вытащить нельзя;
и зубы почернеют после этих блюд. Мошенники! (Вытирает рот салфеткой.)Больше ничего нет?