Неточные совпадения
Врагов собственно наука
в Европе не имеет, разве за исключением каких-нибудь каст, доживающих
в бессмыслии свой
век, да и те так нелепы, что с ними никто не говорит.
Все они чувствуют потребность пофилософствовать, но пофилософствовать между прочим, легко и приятно,
в известных границах; сюда принадлежат нежные мечтательные души, оскорбленные положительностью нашего
века; они, жаждавшие везде осуществления своих милых, но несбыточных фантазий, не находят их и
в науке, отворачиваются от нее и, сосредоточенные
в тесных сферах личных упований и надежд, бесплодно выдыхаются
в какую-то туманную даль.
Возле дилетантов доживают свой
век романтики, запоздалые представители прошедшего, глубоко скорбящие об умершем мире, который им казался вечным; они не хотят с новым иметь дела иначе как с копьем
в руке: верные преданию средних
веков, они похожи на Дон-Кихота и скорбят о глубоком падении людей, завернувшись
в одежды печали и сетования.
На Западе война против современной науки представляет известные элементы духа народного, развившиеся
веками и окрепнувшие
в упрямой самобытности; им вспять идти не позволяют воспоминания: таковы, например, пиетисты
в Германии, порожденные односторонностию протестантизма.
Юм, с наивностию sui generis [своеобразной (лат.).], своего
века, говорит, читая какую-то гипотезу Бюффона: «Удивительно, я почти убежден
в достоверности его слов, а он говорит о предметах, которых глаз человеческий не видит».
Одно из таких дел, которое, выражаясь судейским слогом, зачислено решенным впредь до востребования, — дело, недавно поступившее
в архив, — тяжба романтизма и классицизма, так волновавшая умы и сердца
в первую четверть нашего
века (даже и ближе); тяжба этих восставших из гроба сошла с ними вместе второй раз
в могилу, и нынче говорят всего менее о правах романтизма и его бое с классиками — хотя и остались
в живых многие из закоснелых поклонников и непримиримых врагов его.
Феодальное воззрение средних
веков, приложенное несколько к нашим нравам и одетое
в рыцарски-театральные костюмы, овладело умами.
Романтики смотрели с пренебрежением на эти труды, унижали всеми средствами всякое практическое занятие, находили печать проклятия
в материальном направлении
века и проглядели, смотря с своей колокольни, всю поэзию индустриальной деятельности, так грандиозно развертывавшейся, например,
в Северной Америке.
Если мы забудем блестящий образ средних
веков, как нам втеснила его романтическая школа, мы увидим
в них противоречия самые страшные, примиренные формально и свирепо раздирающие друг друга на деле.
Но много было прожито после Рима и Греции, и опыт, глубоко запавший
в душу, говорил
в то же время, что ни периптер греков, ни римская ротонда не выражают всей идеи нового
века.
Палладий
в своем сочинении об архитектуре с презрением говорит о готизме; слабые и бесцветные подражания древним писателям ценились выше исполненных поэзии и глубины песней и легенд средних
веков.
Такое дитя — был новый
век:
в нем были и есть элементы романтической мечтательности и классического пластицизма; но они
в нем не отдельны, а неразъемлемо слиты
в его организме,
в его чертах.
Шиллер и Гёте представляют великий образ, как должны быть приемлемы романтические и классические элементы
в нашем
веке.
Но так как чувства, вызвавшие неоромантизм, были чисто временные, то судьбу его можно было легко предвидеть, — стоило вглядеться
в характер XIX
века, чтоб понять невозможность продолжительного очарования романтизмом.
В самом деле, самобытный характер XIX
века обозначился с первых лет его. Он начался полным развитием наполеоновской эпохи; его встретили песнопения Гёте и Шиллера, могучая мысль Канта и Фихте. Полный памяти о событиях десяти последних лет, полный предчувствий и вопросов, он не мог шутить, как его предшественник. Шиллер
в колыбельной песне ему напоминал трагическую судьбу его.
Окаменелые здания
веков рушились; усомнились
в прочности былого,
в действительности и незыблемости существующего, глядя на поля Иены, Ваграма.
Истина, будто из какого-то чувства целомудренности и стыда, задернулась мантией схоластики и держалась
в одной отвлеченной сфере науки; но мантия эта, изношенная и протертая еще
в средние
века, не может нынче прикрывать — истина лучезарна: ей достаточно одной щели, чтоб осветить целое поле.
Но большинство было
в пользу романтизма:
в украшениях,
в одеждах воскрес вкус средних
веков, столь диаметрально противоположный положительному характеру нашей современности и ее требованиям.
В XVIII
веке они были веселы, шумели и назывались esprit fort [вольнодумцами (франц.).];
в XIX
веке дилетант имеет грустную и неразгаданную думу; он любит науку, но знает ее коварность; он немного мистик и читает Шведенборга, но также немного скептик и заглядывает
в Байрона; он часто говорит с Гамлетом: «Нет, друг Горацио, есть много вещей, которых не понимают ученые» — а про себя думает, что понимает все на свете.
Наконец, дилетант — безвреднейший и бесполезнейший из смертных; он кротко проводит жизнь свою
в беседах с мудрецами всех
веков, пренебрегая материальными занятиями; о чем они беседуют, кто их знает!
Китай считается многими очень благоденствующим патриархальным царством; это может быть; ученых там бездна; преимущества ученых
в службе у них спокон
века — но науки следа нет…
Так, у касты ученых, у людей знания
в средних
веках, даже до XVII столетия, окруженных грубыми и дикими понятиями, хранилось и святое наследие древнего мира, и воспоминание прошедших деяний, и мысль эпохи; они
в тиши работали, боясь гонений, преследований, — и слава после озарила скрытый труд их.
Тогда ученые как сословие были своевременны; тогда
в аудиториях обсуживались величайшие вопросы того
века; круг занятий их был пространен, и ученые озарялись первые восходящими лучами разума, как нагорные дубы — гордые и мощные.
Об ученых корпорациях
в средних
веках и
в католическом мире мы упомянули; их не надо смешивать с новой кастой ученых, выращенной
в Германии
в последние
века.
Франция именно стоит
в главе популяризации науки; как ловко она умела,
век тому назад, свое воззрение (каково бы оно ни было) облечь
в современно-народную, всем доступную, проникнутую жизнию форму!
Несмотря на это распадение с жизнию, ученые, памятуя, какой могучий голос имели университеты и доктора
в средние
века, когда к ним относились с вопросами глубочайшей важности, захотели вершать безапелляционным судом все сциентифические и художественные споры; они, подрывшие во имя всеобщего права исследования касту католических духовных пастырей, показывали поползновение составить свой цех пастырей светских.
Едва прошло десять лет после смерти Гёте и Гегеля, величайших представителей искусства и науки, как самый Шеллинг, увлеченный новым направлением, стал делать совершенно иные требования, нежели с которыми явился проповедовать науку
в начале XIX
века.
Новый
век требует совершить понятое
в действительном мире событий.
Это было поэтико-религиозное начало философии истории; оно очевидно лежало
в христианстве, но долго не понимали его; не более, как
век тому назад, человечество подумало и
в самом деле стало спрашивать отчета
в своей жизни, провидя, что оно недаром идет и что биография его имеет глубокий и единый всесвязывающий смысл.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати
веков кумир!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, //
В которых отразился
век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим
в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый
век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой
век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я
в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю:
век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…