Неточные совпадения
— И! что это за рассказы, уж столько раз слышали, да и почивать пора, лучше завтра пораньше встанете, — отвечала обыкновенно старушка, которой столько же хотелось повторить свой любимый рассказ, сколько
мне — его
слушать.
Дети вообще любят слуг; родители запрещают им сближаться с ними, особенно в России; дети не
слушают их, потому что в гостиной скучно, а в девичьей весело. В этом случае, как в тысяче других, родители не знают, что делают.
Я никак не могу себе представить, чтоб наша передняя была вреднее для детей, чем наша «чайная» или «диванная». В передней дети перенимают грубые выражения и дурные манеры, это правда; но в гостиной они принимают грубые мысли и дурные чувства.
Лошадей приводили,
я с внутренним удовольствием
слушал их жеванье и фырканье на дворе и принимал большое участие в суете кучеров, в спорах людей о том, где кто сядет, где кто положит свои пожитки; в людской огонь горел до самого утра, и все укладывались, таскали с места на место мешки и мешочки и одевались по-дорожному (ехать всего было около восьмидесяти верст!).
Я открывал окно рано утром в своей комнате наверху и смотрел, и
слушал, и дышал.
Я боялся этих диких, плачевных звуков, а все-таки ходил их
слушать.
— Какой вздор, братец, — сказал ему князь, — что тут затрудняться; ну, в отпуск нельзя, пиши, что
я командирую его для усовершенствования в науках —
слушать университетский курс.
—
Слушайте, — сказал
я, — вы можете быть уверены, что ректор начнет не с вас, а с
меня; говорите то же самое с вариациями; вы же и в самом деле ничего особенного не сделали. Не забудьте одно: за то, что вы шумели, и за то, что лжете, — много-много вас посадят в карцер; а если вы проболтаетесь да кого-нибудь при
мне запутаете,
я расскажу в аудитории, и мы отравим вам ваше существование.
Гумбольдт все
слушал без шляпы и на все отвечал —
я уверен, что все дикие, у которых он был, краснокожие и медного цвета, сделали ему меньше неприятностей, чем московский прием.
Я часто замечал эту непоколебимую твердость характера у почтовых экспедиторов, у продавцов театральных мест, билетов на железной дороге, у людей, которых беспрестанно тормошат и которым ежеминутно мешают; они умеют не видеть человека, глядя на него, и не
слушают его, стоя возле.
Я вспомнил, как старушка, иной раз
слушая наши смелые рассказы и демагогические разговоры, становилась бледнее, тихо вздыхала, уходила в другую комнату и долго не говорила ни слова.
На этот раз
я не был расположен
слушать его смелые мнения и резкие суждения.
Я взял шляпу и уехал.
Этих более виновных нашлось шестеро: Огарев, Сатин, Лахтин, Оболенский, Сорокин и
я.
Я назначался в Пермь. В числе осужденных был Лахтин, который вовсе не был арестован. Когда его позвали в комиссию
слушать сентенцию, он думал, что это для страха, для того чтоб он казнился, глядя, как других наказывают. Рассказывали, что кто-то из близких князя Голицына, сердясь на его жену, удружил ему этим сюрпризом. Слабый здоровьем, он года через три умер в ссылке.
—
Послушай, братец, вот кандидат Московского университета; он, вероятно, все знает, кроме службы; его величеству угодно, чтоб он ей у нас поучился. Займи его у себя в канцелярии и докладывай
мне особо. Завтра вы явитесь в канцелярию в девять утром, а теперь можете идти. Да, позвольте,
я забыл спросить, как вы пишете?
— Нисколько, будьте уверены;
я знаю, что вы внимательно
слушали, да и то знаю, что женщина, как бы ни была умна и о чем бы ни шла речь, не может никогда стать выше кухни — за что же
я лично на вас смел бы сердиться?
В тихие и кроткие минуты
я любил
слушать потом рассказы об этой детской молитве, которою начиналась одна широкая жизнь и оканчивалось одно несчастное существование. Образ сироты, оскорбленной грубым благодеянием, и рабы, оскорбленной безвыходностью своего положения — молящихся на одичалом дворе о своих притеснителях, — наполнял сердце каким-то умилением, и редкий покой сходил на душу.
Часто вечером уходил
я к Паулине, читал ей пустые повести,
слушал ее звонкий смех,
слушал, как она нарочно для
меня пела — «Das Mädchen aus der Fremde», под которой
я и она понимали другую деву чужбины, и облака рассеивались, на душе
мне становилось искренно весело, безмятежно спокойно, и
я с миром уходил домой, когда аптекарь, окончив последнюю микстуру и намазав последний пластырь, приходил надоедать
мне вздорными политическими расспросами, — не прежде, впрочем, как выпивши его «лекарственной» и закусивши герингсалатом, [салатом с селедкой (от нем.
Разговор, лица — все это так чуждо, странно, противно, так безжизненно, пошло,
я сама была больше похожа на изваяние, чем на живое существо; все происходящее казалось
мне тяжким, удушливым сном,
я, как ребенок, беспрерывно просила ехать домой,
меня не
слушали.
—
Послушайте, — сказал
я наконец брату, глядя в тарелку, — довезите
меня до Москвы?
— И довольно продолжительный, если попадусь.
Слушай, когда будет темно, мы поедем к дому княгини, ты вызовешь кого-нибудь на улицу, из людей,
я тебе скажу кого, — ну, потом увидим, что делать. Ладно, что ли?
Мне казалось мое дело так чисто и право, что
я рассказал ему все, разумеется, не вступая в ненужные подробности. Старик
слушал внимательно и часто смотрел
мне в глаза. Оказалось, что он давнишний знакомый с княгиней и долею мог, стало быть, сам поверить истину моего рассказа.
Нерваль, добродушно защищаясь, раз сказал им: «
Послушайте, друзья мои, у вас страшные предрассудки; уверяю вас, что общество этих людей вовсе не хуже всех остальных, в которых
я бывал».
По клочкам изодрано мое сердце, во все время тюрьмы
я не был до того задавлен, стеснен, как теперь. Не ссылка этому причиной. Что
мне Пермь или Москва, и Москва — Пермь!
Слушай все до конца.
На другой день поехал
я к чиновнику, занимавшемуся прежде делами моего отца; он был из малороссиян, говорил с вопиющим акцентом по-русски, вовсе не
слушая, о чем речь, всему удивлялся, закрывая глаза и как-то по-мышиному приподнимая пухленькие лапки…
Письмо было писано по-французски, с разными комплиментами, с воспоминаниями и намеками. Она
слушала, улыбаясь, и, когда
я кончил, сказала...
Да, ты прав, Боткин, — и гораздо больше Платона, — ты, поучавший некогда нас не в садах и портиках (у нас слишком холодно без крыши), а за дружеской трапезой, что человек равно может найти «пантеистическое» наслаждение, созерцая пляску волн морских и дев испанских,
слушая песни Шуберта и запах индейки с трюфлями. Внимая твоим мудрым словам,
я в первый раз оценил демократическую глубину нашего языка, приравнивающего запах к звуку.
По книгам
я знал, что в Германии и Швейцарии делали опыты учить глухонемых говорить, как мы говорим, и
слушать, смотря на губы.
В припадке откровенности
я сказал это знакомым, с которыми выходил; по несчастью, это были правоверные, ученые, горячие музыканты, они напали на
меня, объявили
меня профаном, не умеющим
слушать музыку глубокую, серьезную.
С раннего утра сидел Фогт за микроскопом, наблюдал, рисовал, писал, читал и часов в пять бросался, иногда со
мной, в море (плавал он как рыба); потом он приходил к нам обедать и, вечно веселый, был готов на ученый спор и на всякие пустяки, пел за фортепьяно уморительные песни или рассказывал детям сказки с таким мастерством, что они, не вставая,
слушали его целые часы.
Усталый, бросился
я на диван; музыка играла из «Лукреции», и очень хорошо;
я стал
слушать.