Неточные совпадения
Однажды настороженный, я в несколько недель узнал все подробности о встрече моего отца
с моей матерью, о том, как она решилась оставить родительский дом, как была спрятана в русском посольстве в Касселе, у Сенатора, и в мужском платье переехала границу; все это я узнал, ни разу не сделав никому ни одного
вопроса.
«Едем мы нынешний год в Васильевское или нет?»
Вопрос этот сильно занимал меня
с весны.
После ужина возникал обыкновенно капитальный
вопрос, —
вопрос, возбуждавший прения, а именно: «Как варить жженку?» Остальное обыкновенно елось и пилось, как вотируют по доверию в парламентах, без спору. Но тут каждый участвовал, и притом
с высоты ужина.
Получив последний
вопрос, я сидел один в небольшой комнате, где мы писали. Вдруг отворилась дверь, и взошел Голицын jun.
с печальным и озабоченным видом.
Он до того разлюбезничался, что рассказал мне все свои семейные дела, даже семилетнюю болезнь жены. После завтрака он
с гордым удовольствием взял
с вазы, стоявшей на столе, письмо и дал мне прочесть «стихотворение» его сына, удостоенное публичного чтения на экзамене в кадетском корпусе. Одолжив меня такими знаками несомненного доверия, он ловко перешел к
вопросу, косвенно поставленному, о моем деле. На этот раз я долею удовлетворил городничего.
Вопрос, по которому я
с ужасом вымерил мое падение
с академических высот студентской жизни.
Печаль ее улеглась мало-помалу, она тверже смотрела на свое положение; потом мало-помалу и другие мысли прояснили ее озабоченное и унылое лицо. Ее взор останавливался
с какой-то взволнованной пытливостью на мне, будто она ждала чего-то —
вопроса… ответа…
Когда я писал эту часть «Былого и дум», у меня не было нашей прежней переписки. Я ее получил в 1856 году. Мне пришлось, перечитывая ее, поправить два-три места — не больше. Память тут мне не изменила. Хотелось бы мне приложить несколько писем NataLie — и
с тем вместе какой-то страх останавливает меня, и я не решил
вопрос, следует ли еще дальше разоблачать жизнь, и не встретят ли строки, дорогие мне, холодную улыбку?
Каких чудес на свете не видится, Natalie! Я, прежде чем получил последнюю твою записку, отвечал тебе на все
вопросы. Я слышал, ты больна, грустна. Береги себя, пей
с твердостью не столько горькую, сколько отвратительную чашу, которую наполняют тебе благодетельные люди.
Германская философия была привита Московскому университету М. Г. Павловым. Кафедра философии была закрыта
с 1826 года. Павлов преподавал введение к философии вместо физики и сельского хозяйства. Физике было мудрено научиться на его лекциях, сельскому хозяйству — невозможно, но его курсы были чрезвычайно полезны. Павлов стоял в дверях физико-математического отделения и останавливал студента
вопросом: «Ты хочешь знать природу? Но что такое природа? Что такое знать?»
Ответом на эти
вопросы Павлов излагал учение Шеллинга и Окена
с такой пластической ясностью, которую никогда не имел ни один натурфилософ.
Гегель во время своего профессората в Берлине, долею от старости, а вдвое от довольства местом и почетом, намеренно взвинтил свою философию над земным уровнем и держался в среде, где все современные интересы и страсти становятся довольно безразличны, как здания и села
с воздушного шара; он не любил зацепляться за эти проклятые практические
вопросы,
с которыми трудно ладить и на которые надобно было отвечать положительно.
Безличность математики, внечеловеческая объективность природы не вызывают этих сторон духа, не будят их; но как только мы касаемся
вопросов жизненных, художественных, нравственных, где человек не только наблюдатель и следователь, а вместе
с тем и участник, там мы находим физиологический предел, который очень трудно перейти
с прежней кровью и прежним мозгом, не исключив из них следы колыбельных песен, родных полей и гор, обычаев и всего окружавшего строя.
Возле Станкевичева круга, сверх нас, был еще другой круг, сложившийся во время нашей ссылки, и был
с ними в такой же чересполосице, как и мы; его-то впоследствии назвали славянофилами. Славяне, приближаясь
с противуположной стороны к тем же жизненным
вопросам, которые занимали нас, были гораздо больше их ринуты в живое дело и в настоящую борьбу.
Больших прений, горячих рассуждений не было; редко случалось, чтоб советник спрашивал предварительно мнения губернатора, еще реже обращался губернатор к советникам
с деловым
вопросом.
С точки зрения западной цивилизации, так, как она выразилась во время реставраций,
с точки зрения петровской Руси, взгляд этот совершенно оправдан. Славяне решили
вопрос иначе.
Грановский и мы еще кой-как
с ними ладили, не уступая начал; мы не делали из нашего разномыслия личного
вопроса. Белинский, страстный в своей нетерпимости, шел дальше и горько упрекал нас. «Я жид по натуре, — писал он мне из Петербурга, — и
с филистимлянами за одним столом есть не могу… Грановский хочет знать, читал ли я его статью в „Москвитянине“? Нет, и не буду читать; скажи ему, что я не люблю ни видеться
с друзьями в неприличных местах, ни назначать им там свидания».
Много воды утекло
с тех пор, и мы встретили горный дух, остановивший наш бег, и они, вместо мира мощей, натолкнулись на живые русские
вопросы.
Теперь благодаря железным дорогам
вопрос этот становится историческим, но тогда мы испытали немецкие почты
с их клячами, хуже которых ничего нет на свете, разве одни немецкие почтальоны.
Так уж
с общими-то
вопросами и подавно не стану кривить душой!
Политический
вопрос с 1830 года делается исключительно
вопросом мещанским, и вековая борьба высказывается страстями и влечениями господствующего состояния. Жизнь свелась на биржевую игру, все превратилось в меняльные лавочки и рынки — редакции журналов, избирательные собрания, камеры. Англичане до того привыкли все приводить, к лавочной номенклатуре, что называют свою старую англиканскую церковь — Old Shop. [Старая лавка (англ.).]
Я совершенно разделяю ваше мнение насчет так называемых республиканцев; разумеется, это один вид общей породы доктринеров. Что касается этих
вопросов, нам не в чем убеждать друг друга. Во мне и в моих сотрудниках вы найдете людей, которые пойдут
с вами рука в руку…
Но со всем этим к 1 марту, то есть через полгода, не только в кассе не было ничего, но уже доля залога пошла на уплату штрафов. Гибель была неминуема. Прудон значительно ускорил ее. Это случилось так: раз я застал у него в
С.-Пелажи д'Альтон-Ше и двух из редакторов. Д'Альтон-Ше — тот пэр Франции, который скандализовал Пакье и испугал всех пэров, отвечая
с трибуны на
вопрос...
— Никакого.
С тех пор как я вам писал письмо, в ноябре месяце, ничего не переменилось. Правительство, чувствующее поддержку во всех злодействах в Польше, идет очертя голову, ни в грош не ставит Европу, общество падает глубже и глубже. Народ молчит. Польское дело — не его дело, — у нас враг один, общий, но
вопрос розно поставлен. К тому же у нас много времени впереди — а у них его нет.
Редактор иностранной части «Morning Star'a» узнал меня. Начались
вопросы о том, как я нашел Гарибальди, о его здоровье. Поговоривши несколько минут
с ним, я ушел в smoking-room. [курительную комнату (англ.).] Там сидели за пель-элем и трубками мой белокурый моряк и его черномазый теолог.
На дороге говорили об разных разностях. Гарибальди дивился, что немцы не понимают, что в Дании побеждает не их свобода, не их единство, а две армии двух деспотических государств,
с которыми они после не сладят. [Не странно ли, что Гарибальди в оценке своей шлезвиг-голштинского
вопроса встретился
с К. Фогтом? (Прим. А. И. Герцена.)]
Гарибальди согласился приехать
с целью снова выдвинуть в Англии итальянский
вопрос, собрать настолько денег, чтоб начать поход в Адриатике и совершившимся фактом увлечь Виктора-Эммануила.