Неточные совпадения
Когда мы ехали назад, я увидел издали на поле старосту,
того же, который был
при нас, он сначала не узнал меня, но, когда мы проехали, он, как бы спохватившись, снял шляпу и низко кланялся. Проехав еще несколько, я обернулся, староста Григорий Горский
все еще стоял на
том же месте и смотрел нам вслед; его высокая бородатая фигура, кланяющаяся середь нивы, знакомо проводила нас из отчуждившегося Васильевского.
Сцена эта может показаться очень натянутой, очень театральной, а между
тем через двадцать шесть лег я тронут до слез, вспоминая ее, она была свято искренна, это доказала
вся жизнь наша. Но, видно, одинакая судьба поражает
все обеты, данные на этом месте; Александр был тоже искренен, положивши первый камень храма, который, как Иосиф II сказал, и притом ошибочно,
при закладке какого-то города в Новороссии, — сделался последним.
Но
при всем удовольствии самолюбие было задето
тем, что золотая медаль досталась другому (Александру Драшусову).
«У нас
всё так, — говаривал А. А., — кто первый даст острастку, начнет кричать,
тот и одержит верх. Если, говоря с начальником, вы ему позволите поднять голос, вы пропали: услышав себя кричащим, он сделается дикий зверь. Если же
при первом грубом слове вы закричали, он непременно испугается и уступит, думая, что вы с характером и что таких людей не надобно слишком дразнить».
Со
всем тем княгиня, в сущности, после смерти мужа и дочерей скучала и бывала рада, когда старая француженка, бывшая гувернанткой
при ее дочерях, приезжала к ней погостить недели на две или когда ее племянница из Корчевы навещала ее. Но
все это было мимоходом, изредка, а скучное с глазу на глаз с компаньонкой не наполняло промежутков.
Русские гувернанты у нас нипочем, по крайней мере так еще было в тридцатых годах, а между
тем при всех недостатках они
все же лучше большинства француженок из Швейцарии, бессрочно-отпускных лореток и отставных актрис, которые с отчаянья бросаются на воспитание как на последнее средство доставать насущный хлеб, — средство, для которого не нужно ни таланта, ни молодости, ничего — кроме произношения «гррра» и манер d'une dame de comptoir, [приказчицы (фр.).] которые часто у нас по провинциям принимаются за «хорошие» манеры.
Я сначала жил в Вятке не один. Странное и комическое лицо, которое время от времени является на
всех перепутьях моей жизни,
при всех важных событиях ее, — лицо, которое тонет для
того, чтоб меня познакомить с Огаревым, и машет фуляром с русской земли, когда я переезжаю таурогенскую границу, словом К. И. Зонненберг жил со мною в Вятке; я забыл об этом, рассказывая мою ссылку.
Не знаю. В последнее время,
то есть после окончания моего курса, она была очень хорошо расположена ко мне; но мой арест, слухи о нашем вольном образе мыслей, об измене православной церкви
при вступлении в сен-симонскую «секту» разгневали ее; она с
тех пор меня иначе не называла, как «государственным преступником» или «несчастным сыном брата Ивана».
Весь авторитет Сенатора был нужен, чтоб она решилась отпустить NataLie в Крутицы проститься со мной.
Между
тем полковник понравился
всем. Сенатор его ласкал, отец мой находил, что «лучше жениха нельзя ждать и желать не должно». «Даже, — пишет NataLie, — его превосходительство Д. П. (Голохвастов) доволен им». Княгиня не говорила прямо NataLie, но прибавляла притеснения и торопила дело. NataLie пробовала прикидываться
при нем совершенной «дурочкой», думая, что отстращает его. Нисколько — он продолжает ездить чаще и чаще.
Бедный Матвей! К
тому же и самые похороны его были окружены,
при всем подавляющем, угрюмом характере, скверной обстановкой и притом совершенно отечественной.
И что же они подвергнули суду
всех голосов
при современном состоянии общества? Вопрос о существовании республики. Они хотели ее убить народом, сделать из нее пустое слово, потому что они не любили ее. Кто уважает истину — пойдет ли
тот спрашивать мнение встречного-поперечного? Что, если б Колумб или Коперник пустили Америку и движение земли на голоса?
Сверх
того, Америка, как сказал Гарибальди, — «страна забвения родины»; пусть же в нее едут
те, которые не имеют веры в свое отечество, они должны ехать с своих кладбищ; совсем напротив, по мере
того как я утрачивал
все надежды на романо-германскую Европу, вера в Россию снова возрождалась — но думать о возвращении
при Николае было бы безумием.
Разумеется, что
при этом кто-нибудь непременно в кого-нибудь хронически влюблен, разумеется, что дело не обходится без сентиментальности, слез, сюрпризов и сладких пирожков с вареньем, но
все это заглаживается
той реальной, чисто жизненной поэзией с мышцами и силой, которую я редко встречал в выродившихся, рахитических детях аристократии и еще менее у мещанства, строго соразмеряющего число детей с приходо-расходной книгой.
Я пошел к интенданту (из иезуитов) и, заметив ему, что это совершеннейшая роскошь высылать человека, который сам едет и у которого визированный пасс в кармане, — спросил его, в чем дело? Он уверял, что сам так же удивлен, как я, что мера взята министром внутренних дел, даже без предварительного сношения с ним.
При этом он был до
того учтив, что у меня не осталось никакого сомнения, что
все это напакостил он. Я написал разговор мой с ним известному депутату оппозиции Лоренцо Валерио и уехал в Париж.
Все подходили по очереди к Гарибальди, мужчины трясли ему руку с
той силой, с которой это делает человек, попавши пальцем в кипяток, иные
при этом что-то говорили, большая часть мычала, молчала и откланивалась.
Неточные совпадения
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между
тем луна сияла // И томным светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине //
При вдохновительной луне.
От такого предложения никто не мог отказаться. Свидетели уже
при одном наименованье рыбного ряда почувствовали аппетит; взялись
все тот же час за картузы и шапки, и присутствие кончилось. Когда проходили они канцелярию, Иван Антонович кувшинное рыло, учтиво поклонившись, сказал потихоньку Чичикову:
Цветы и ленты на шляпе,
вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит
вся площадь, а носильщики между
тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече виднеют по
всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает
весь хлебный арсенал, пока не перегрузится
весь в глубокие суда-суряки [Суда-суряки — суда, получившие свое название от реки Суры.] и не понесется гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков
все еще стоял неподвижно на одном и
том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с
тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на
все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане,
все, кажется,
при нем, а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича
при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не
то что кухарка…