Неточные совпадения
Отца моего повезли
на фельдъегерских по тогдашнему фашиннику. Нам Иловайский достал какую-то старую колымагу и отправил до ближнего города с партией французских пленников, под прикрытием казаков; он снабдил
деньгами на прогоны до Ярославля и вообще сделал все, что мог, в суете и тревоге военного времени.
Отрезанный сначала войной 1812 года от всякого сообщения, потом один, без
денег,
на пепелище выгорелого села, он продал какие-то бревна, чтоб не умереть с голоду.
Сверх оклада, людям давались платья, шинели, рубашки, простыни, одеяла, полотенцы, матрацы из парусины; мальчикам, не получавшим жалованья, отпускались
деньги на нравственную и физическую чистоту, то есть
на баню и говенье.
Потом, завязавши
деньги в платок, он пошел пасти лошадей
на гору.
— Откуда же Шкун взял
деньги на покупку дома?
Когда Нику было лет пятнадцать, Карл Иванович завел было лавку, но, не имея ни товара, ни покупщиков и растратив кой-как сколоченные
деньги на эту полезную торговлю, он ее оставил с почетным титулом «ревельского негоцианта».
Как ни проста, кажется, была должность Карла Ивановича, но отец мой умел ей придать столько горечи, что мой бедный ревелец, привыкнувший ко всем бедствиям, которые могут обрушиться
на голову человека без
денег, без ума, маленького роста, рябого и немца, не мог постоянно выносить ее.
Для служащих были особые курсы после обеда, чрезвычайно ограниченные и дававшие право
на так называемые «комитетские экзамены». Все лентяи с
деньгами, баричи, ничему не учившиеся, все, что не хотело служить в военной службе и торопилось получить чин асессора, держало комитетские экзамены; это было нечто вроде золотых приисков, уступленных старым профессорам, дававшим privatissime [самым частным образом (лат.).] по двадцати рублей за урок.
Они никогда не сближались потом. Химик ездил очень редко к дядям; в последний раз он виделся с моим отцом после смерти Сенатора, он приезжал просить у него тысяч тридцать рублей взаймы
на покупку земли. Отец мой не дал; Химик рассердился и, потирая рукою нос, с улыбкой ему заметил: «Какой же тут риск, у меня именье родовое, я беру
деньги для его усовершенствования, детей у меня нет, и мы друг после друга наследники». Старик семидесяти пяти лет никогда не прощал племяннику эту выходку.
Итак, дело закипело;
на другой день после обеда приплелся ко мне сторож из правления, седой старик, который добросовестно принимал а la lettre, [буквально (фр.).] что студенты ему давали
деньги на водку, и потому постоянно поддерживал себя в состоянии более близком к пьяному, чем к трезвому.
В несколько дней было открыто двадцать больниц, они не стоили правительству ни копейки, все было сделано
на пожертвованные
деньги.
Поплелись наши страдальцы кой-как; кормилица-крестьянка, кормившая кого-то из детей во время болезни матери, принесла свои
деньги, кой-как сколоченные ею, им
на дорогу, прося только, чтобы и ее взяли; ямщики провезли их до русской границы за бесценок или даром; часть семьи шла, другая ехала, молодежь сменялась, так они перешли дальний зимний путь от Уральского хребта до Москвы.
Не вынес больше отец, с него было довольно, он умер. Остались дети одни с матерью, кой-как перебиваясь с дня
на день. Чем больше было нужд, тем больше работали сыновья; трое блестящим образом окончили курс в университете и вышли кандидатами. Старшие уехали в Петербург, оба отличные математики, они, сверх службы (один во флоте, другой в инженерах), давали уроки и, отказывая себе во всем, посылали в семью вырученные
деньги.
В лавочках отказались давать припасы иначе, как
на чистые
деньги; мы думали об одном — что же завтра будут есть дети?
Артистический период оставляет
на дне души одну страсть — жажду
денег, и ей жертвуется вся будущая жизнь, других интересов нет; практические люди эти смеются над общими вопросами, презирают женщин (следствие многочисленных побед над побежденными по ремеслу).
Разве мы не видали своими глазами семьи голодных псковских мужиков, переселяемых насильственно в Тобольскую губернию и кочевавших без корма и ночлегов по Тверской площади в Москве до тех пор, пока князь Д. В. Голицын
на свои
деньги велел их призреть?
Потом он вынул бумажник и спросил, не нужно ли мне
денег на дорогу. Я поблагодарил его и отказался.
— Плохо, — сказал он, — мир кончается, — раскрыл свою записную книжку и вписал: «После пятнадцатилетней практики в первый раз встретил человека, который не взял
денег, да еще будучи
на отъезде».
Привычки Александра были таковы, что невероятного ничего тут не было. Узнать, правда ли, было нелегко и, во всяком случае, наделало бы много скандалу.
На вопрос г. Бенкендорфа генерал Соломка отвечал, что через его руки проходило столько
денег, что он не припомнит об этих пяти тысячах.
На комитет и
на собрание сведений
денег не назначалось ни копейки; все это следовало делать из любви к статистике, через земскую полицию, и приводить в порядок в губернаторской канцелярии.
Вообще поляков, сосланных
на житье, не теснят, но материальное положение ужасно для тех, которые не имеют состояния. Правительство дает неимущим по 15 рублей ассигнациями в месяц; из этих
денег следует платить за квартиру, одеваться, есть и отапливаться. В довольно больших городах, в Казани, Тобольске, можно было что-нибудь выработать уроками, концертами, играя
на балах, рисуя портреты, заводя танцклассы. В Перми и Вятке не было и этих средств, И несмотря
на то, у русских они не просили ничего.
Сперанский пробовал облегчить участь сибирского народа. Он ввел всюду коллегиальное начало; как будто дело зависело от того, как кто крадет — поодиночке или шайками. Он сотнями отрешал старых плутов и сотнями принял новых. Сначала он нагнал такой ужас
на земскую полицию, что мужики брали
деньги с чиновников, чтобы не ходить с челобитьем. Года через три чиновники наживались по новым формам не хуже, как по старым.
Он их сечь — признавайся, да и только, куда
деньги дели? Те сначала свое. Только как он велел им закатить
на две трубки, так главный-то из воров закричал...
— Что, бачка, делать? Мы бедна,
деньга бережем
на черная дня.
Крестьяне снова подали в сенат, но пока их дело дошло до разбора, межевой департамент прислал им планы
на новую землю, как водится, переплетенные, раскрашенные, с изображением звезды ветров, с приличными объяснениями ромба RRZ и ромба ZZR, а главное, с требованием такой-то подесятинной платы. Крестьяне, увидев, что им не только не отдают землю, но хотят с них слупить
деньги за болото, начисто отказались платить.
Исправник донес Тюфяеву. Тюфяев послал военную экзекуцию под начальством вятского полицмейстера. Тот приехал, схватил несколько человек, пересек их, усмирил волость, взял
деньги, предал виновных уголовному суду и неделю говорил хриплым языком от крику. Несколько человек были наказаны плетьми и сосланы
на поселенье.
Но когда отобрали детей, возник вопрос, куда их деть и
на какие
деньги содержать?
Прежде при приказах общественного призрения были воспитательные домы, ничего не стоившие казне. Но прусское целомудрие Николая их уничтожило, как вредные для нравственности. Тюфяев дал вперед своих
денег и спросил министра. Министры никогда и ни за чем не останавливаются, велели отдать малюток, впредь до распоряжения,
на попечение стариков и старух, призираемых в богадельне.
Итак, Витберг отправился в ссылку, отрешенный от службы «за злоупотребление доверенности императора Александра и за ущербы, нанесенные казне»,
на него насчитывают миллион, кажется, рублей, берут все именье, продают все с публичного торга и распускают слух, что он перевел видимо-невидимо
денег в Америку.
Дело пошло в сенат. Сенат решил, к общему удивлению, довольно близко к здравому смыслу. Наломанный камень оставить помещику, считая ему его в вознаграждение за помятые поля.
Деньги, истраченные казной
на ломку и работу, до ста тысяч ассигнациями, взыскать с подписавших контракт о работах. Подписавшиеся были: князь Голицын, Филарет и Кушников. Разумеется — крик, шум. Дело довели до государя.
В Орлове бедная вдова, владелица небольшого дома, объявила городничему, что у нее нет
денег на поправку тротуара, городничий донес губернатору.
Губернатор велел у нее разобрать полы (тротуары там деревянные), а буде недостанет, сделать поправку
на казенный счет и взыскать потом с нее
деньги, хотя бы для этого следовало продать дом с публичного торга.
Так бедствовали мы и пробивались с год времени. Химик прислал десять тысяч ассигнациями, из них больше шести надобно было отдать долгу, остальные сделали большую помощь. Наконец и отцу моему надоело брать нас, как крепость, голодом, он, не прибавляя к окладу, стал присылать денежные подарки, несмотря
на то что я ни разу не заикнулся о
деньгах после его знаменитого distinguo! [различаю, провожу различие (лат.).]
Сначала были
деньги, я всего накупила ему в самых больших магазейнах, а тут пошло хуже да хуже, я все снесла «
на крючок»; мне советовали отдать малютку в деревню; оно, точно, было бы лучше — да не могу; я посмотрю
на него, посмотрю — нет, лучше вместе умирать; хотела места искать, с ребенком не берут.
У нас раскольников не постоянно гонят, так, вдруг найдет что-то
на синод или
на министерство внутренних дел, они и сделают набег
на какой-нибудь скит,
на какую-нибудь общину, ограбят ее и опять затихнут. Раскольники обыкновенно имеют смышленых агентов в Петербурге, они предупреждают оттуда об опасности, остальные тотчас собирают
деньги, прячут книги и образа, поят православного попа, поят православного исправника, дают выкуп; тем дело и кончается лет
на десять.
Он велел синоду разобрать дело крестьян, а старика сослать
на пожизненное заточение в Спасо-Евфимьевский монастырь; он думал, что православные монахи домучат его лучше каторжной работы; но он забыл, что наши монахи не только православные, но люди, любящие
деньги и водку, а раскольники водки не пьют и
денег не жалеют.
— Да я, видите, — отвечал Гибин, — этим делом не занимаюсь и в припент
денег не даю, а так как наслышан от Матвея Савельевича, что вам нужны
деньги на месяц,
на другой, а мы вами оченно довольны, а
деньги, слава богу, свободные есть, — я и принес.
Сколько есть
на свете барышень, добрых и чувствительных, готовых плакать о зябнущем щенке, отдать нищему последние
деньги, готовых ехать в трескучий мороз
на томболу [лотерею (от ит. tombola).] в пользу разоренных в Сибири,
на концерт, дающийся для погорелых в Абиссинии, и которые, прося маменьку еще остаться
на кадриль, ни разу не подумали о том, как малютка-форейтор мерзнет
на ночном морозе, сидя верхом с застывающей кровью в жилах.
Мужики презирали его и всю его семью; они даже раз жаловались
на него миром Сенатору и моему отцу, которые просили митрополита взойти в разбор. Крестьяне обвиняли его в очень больших запросах
денег за требы, в том, что он не хоронил более трех дней без платы вперед, а венчать вовсе отказывался. Митрополит или консистория нашли просьбу крестьян справедливой и послали отца Иоанна
на два или
на три месяца толочь воду. Поп возвратился после архипастырского исправления не только вдвое пьяницей, но и вором.
Одним утром является ко мне дьячок, молодой долговязый малый, по-женски зачесанный, с своей молодой женой, покрытой веснушками; оба они были в сильном волнении, оба говорили вместе, оба прослезились и отерли слезы в одно время. Дьячок каким-то сплюснутым дискантом, супруга его, страшно картавя, рассказывали в обгонки, что
на днях у них украли часы и шкатулку, в которой было рублей пятьдесят
денег, что жена дьячка нашла «воя» и что этот «вой» не кто иной, как честнейший богомолец наш и во Христе отец Иоанн.
Развитие Грановского не было похоже
на наше; воспитанный в Орле, он попал в Петербургский университет. Получая мало
денег от отца, он с весьма молодых лет должен был писать «по подряду» журнальные статьи. Он и друг его Е. Корш, с которым он встретился тогда и остался с тех пор и до кончины в самых близких отношениях, работали
на Сенковского, которому были нужны свежие силы и неопытные юноши для того, чтобы претворять добросовестный труд их в шипучее цимлянское «Библиотеки для чтения».
Вся нравственность свелась
на то, что неимущий должен всеми средствами приобретать, а имущий — хранить и увеличивать свою собственность; флаг, который поднимают
на рынке для открытия торга, стал хоругвию нового общества. Человек de facto сделался принадлежностью собственности; жизнь свелась
на постоянную борьбу из-за
денег.
По первым билетам
деньги немедленно были уплачены; по следующим,
на гораздо значительнейшую сумму, уплата хотя и была сделана, но корреспондент Ротшильда извещал его, что
на мой капитал наложено запрещение, — по счастью, его не было больше.
В последний торг наш о цене и расходах хозяин дома сказал, что он делает уступку и возьмет
на себя весьма значительные расходы по купчей, если я немедленно заплачу ему самому всю сумму; я не понял его, потому что с самого начала объявил, что покупаю
на чистые
деньги.
Нотариус объяснил мне, что
деньги должны остаться у него, по крайней мере, три месяца, в продолжение которых сделается публикация и вызовутся все кредиторы, имеющие какие-нибудь права
на дом.
— Для меня, — сказал я ему, — мало удивительного в том, что Николай, в наказание мне, хочет стянуть
деньги моей матери или меня поймать ими
на удочку; но я не мог себе представить, чтоб ваше имя имело так мало веса в России.
Билеты ваши, а не моей матери; подписываясь
на них, она их передала предъявителю (аu porteur), но с тех пор, как вы расписались
на них, этот porteur — вы, [Подпись эта, endossement, передаточная подпись (фр.), делается для пересылки, чтоб не посылать анонимный билет, по которому всякий может получить
деньги.
Через месяц или полтора тугой
на уплату петербургский 1-й гильдии купец Николай Романов, устрашенный конкурсом и опубликованием в «Ведомостях», уплатил, по высочайшему повелению Ротшильда, незаконно задержанные
деньги с процентами и процентами
на проценты, оправдываясь неведением законов, которых он действительно не мог знать по своему общественному положению.
Прежде всякого вызова, более года тому назад, положено было запрещение
на мое именье, отобраны деловые бумаги, находившиеся в частных руках, наконец, захвачены
деньги, 10000 фp., высланные мне из Москвы. Такие строгие и чрезвычайные меры против меня показывают, что я не только в чем-то обвиняем, но что, прежде всякого вопроса, всякого суда, признан виновным и наказан — лишением части моих средств.
Мне хотелось показать ему, что я очень знаю, что делаю, что имею свою положительную цель, а потому хочу иметь положительное влияние
на журнал; принявши безусловно все то, что он писал о
деньгах, я требовал, во-первых, права помещать статьи свои и не свои, во-вторых, права заведовать всею иностранною частию, рекомендовать редакторов для нее, корреспондентов и проч., требовать для последних плату за помещенные статьи; это может показаться странным, но я могу уверить, что «National» и «Реформа» открыли бы огромные глаза, если б кто-нибудь из иностранцев смел спросить
денег за статью.