Неточные совпадения
Мы все скорей со двора долой, пожар-то все страшнее
и страшнее, измученные, не евши, взошли мы в какой-то уцелевший дом
и бросились отдохнуть; не прошло часу, наши люди с улицы кричат: «Выходите, выходите, огонь, огонь!» — тут я взяла кусок равендюка с бильярда
и завернула вас от ночного ветра; добрались мы так до Тверской площади, тут французы тушили,
потому что их набольшой жил в губернаторском доме; сели мы так просто на улице, караульные везде ходят, другие, верховые, ездят.
За мной ходили две нянюшки — одна русская
и одна немка; Вера Артамоновна
и m-me Прово были очень добрые женщины, но мне было скучно смотреть, как они целый день вяжут чулок
и пикируются между собой, а
потому при всяком удобном случае я убегал на половину Сенатора (бывшего посланника), к моему единственному приятелю, к его камердинеру Кало.
Дети вообще любят слуг; родители запрещают им сближаться с ними, особенно в России; дети не слушают их,
потому что в гостиной скучно, а в девичьей весело. В этом случае, как в тысяче других, родители не знают, что делают. Я никак не могу себе представить, чтоб наша передняя была вреднее для детей, чем наша «чайная» или «диванная». В передней дети перенимают грубые выражения
и дурные манеры, это правда; но в гостиной они принимают грубые мысли
и дурные чувства.
Ни Сенатор, ни отец мой не теснили особенно дворовых, то есть не теснили их физически. Сенатор был вспыльчив, нетерпелив
и именно
потому часто груб
и несправедлив; но он так мало имел с ними соприкосновения
и так мало ими занимался, что они почти не знали друг друга. Отец мой докучал им капризами, не пропускал ни взгляда, ни слова, ни движения
и беспрестанно учил; для русского человека это часто хуже побоев
и брани.
Сверх передней
и девичьей, было у меня еще одно рассеяние,
и тут, по крайней мере, не было мне помехи. Я любил чтение столько же, сколько не любил учиться. Страсть к бессистемному чтению была вообще одним из главных препятствий серьезному учению. Я, например, прежде
и после терпеть не мог теоретического изучения языков, но очень скоро выучивался кой-как понимать
и болтать с грехом пополам,
и на этом останавливался,
потому что этого было достаточно для моего чтения.
Мой отец считал религию в числе необходимых вещей благовоспитанного человека; он говорил, что надобно верить в Священное писание без рассуждений,
потому что умом тут ничего не возьмешь,
и все мудрования затемняют только предмет; что надобно исполнять обряды той религии, в которой родился, не вдаваясь, впрочем, в излишнюю набожность, которая идет старым женщинам, а мужчинам неприлична.
Природа с своими вечными уловками
и экономическими хитростями дает юность человеку, но человека сложившегося берет для себя, она его втягивает, впутывает в ткань общественных
и семейных отношений, в три четверти не зависящих от него, он, разумеется, дает своим действиям свой личный характер, но он гораздо меньше принадлежит себе, лирический элемент личности ослаблен, а
потому и чувства
и наслаждение — все слабее, кроме ума
и воли.
Мне одному она доверила тайну любви к одному офицеру Александрийского гусарского полка, в черном ментике
и в черном доломане; это была действительная тайна,
потому что
и сам гусар никогда не подозревал, командуя своим эскадроном, какой чистый огонек теплился для него в груди восьмнадцатилетней девушки.
Я не знаю, почему дают какой-то монополь воспоминаниям первой любви над воспоминаниями молодой дружбы. Первая любовь
потому так благоуханна, что она забывает различие полов, что она — страстная дружба. С своей стороны, дружба между юношами имеет всю горячность любви
и весь ее характер: та же застенчивая боязнь касаться словом своих чувств, то же недоверие к себе, безусловная преданность, та же мучительная тоска разлуки
и то же ревнивое желание исключительности.
Слепушкин этот был в большой милости у моего отца
и часто занимал у него деньги, он
и тут был оригинален, именно
потому, что глубоко изучил характер старика.
В одном-то из них дозволялось жить бесприютному Карлу Ивановичу с условием ворот после десяти часов вечера не отпирать, — условие легкое,
потому что они никогда
и не запирались; дрова покупать, а не брать из домашнего запаса (он их действительно покупал у нашего кучера)
и состоять при моем отце в должности чиновника особых поручений, то есть приходить поутру с вопросом, нет ли каких приказаний, являться к обеду
и приходить вечером, когда никого не было, занимать повествованиями
и новостями.
Я говорю: официально —
потому что Петр Федорович, мой камердинер, на которого была возложена эта должность, очень скоро понял, во-первых, что мне неприятно быть провожаемым, во-вторых, что самому ему гораздо приятнее в разных увеселительных местах, чем в передней физико-математического факультета, в которой все удовольствия ограничивались беседою с двумя сторожами
и взаимным потчеванием друг друга
и самих себя табаком.
К чрезвычайным событиям нашего курса, продолжавшегося четыре года (
потому что во время холеры университет был закрыт целый семестр), — принадлежит сама холера, приезд Гумбольдта
и посещение Уварова.
От сеней до залы общества естествоиспытателей везде были приготовлены засады: тут ректор, там декан, тут начинающий профессор, там ветеран, оканчивающий свое поприще
и именно
потому говорящий очень медленно, — каждый приветствовал его по-латыни, по-немецки, по-французски,
и все это в этих страшных каменных трубах, называемых коридорами, в которых нельзя остановиться на минуту, чтоб не простудиться на месяц.
Пока я придумывал, с чего начать, мне пришла счастливая мысль в голову; если я
и ошибусь, заметят, может, профессора, но ни слова не скажут, другие же сами ничего не смыслят, а студенты, лишь бы я не срезался на полдороге, будут довольны,
потому что я у них в фаворе.
Народ его не любил
и называл масоном,
потому что он был в близости с князем А. Н.
Она склонила голову перед Петром,
потому что в звериной лапе его была будущность России. Но она с ропотом
и презрением приняла в своих стенах женщину, обагренную кровью своего мужа, эту леди Макбет без раскаяния, эту Лукрецию Борджиа без итальянской крови, русскую царицу немецкого происхождения, —
и она тихо удалилась из Москвы, хмуря брови
и надувая губы.
Но рядом с его светлой, веселой комнатой, обитой красными обоями с золотыми полосками, в которой не проходил дым сигар, запах жженки
и других… я хотел сказать — яств
и питий, но остановился,
потому что из съестных припасов, кроме сыру, редко что было, — итак, рядом с ультрастуденческим приютом Огарева, где мы спорили целые ночи напролет, а иногда целые ночи кутили, делался у нас больше
и больше любимым другой дом, в котором мы чуть ли не впервые научились уважать семейную жизнь.
За одну дурно скрытую слезу о Польше, за одно смело сказанное слово — годы ссылки, белого ремня, а иногда
и каземат; потому-то
и важно, что слова эти говорились
и что слезы эти лились.
— А я думаю, что те, которые вам их вручили, верят вам. А
потому на что ж нам беречь их имена. — С этими словами Стааль список бросил в огонь
и, само собою разумеется, поступил превосходно.
Свечи потушены, лица у всех посинели,
и черты колеблются с движением огня. А между тем в небольшой комнате температура от горящего рома становится тропическая. Всем хочется пить, жженка не готова. Но Joseph, француз, присланный от «Яра», готов; он приготовляет какой-то антитезис жженки, напиток со льдом из разных вин, a la base de cognac; [на коньяке (фр.).] неподдельный сын «великого народа», он, наливая французское вино, объясняет нам, что оно
потому так хорошо, что два раза проехало экватор.
Чего Цынский не добранил, то добавил частный пристав лиссабонцу, что
и следовало ожидать,
потому что частный пристав был тоже долею виноват, не справившись, куда именно требуют.
Большая часть между ними были довольно добрые люди, вовсе не шпионы, а люди, случайно занесенные в жандармский дивизион. Молодые дворяне, мало или ничему не учившиеся, без состояния, не зная, куда приклонить главы, они были жандармами
потому, что не нашли другого дела. Должность свою они исполняли со всею военной точностью, но я не замечал тени усердия — исключая, впрочем, адъютанта, — но зато он
и был адъютантом.
Но Гааз был несговорчив
и, кротко выслушивая упреки за «глупое баловство преступниц», потирал себе руки
и говорил: «Извольте видеть, милостивой сударинь, кусок клеба, крош им всякой дает, а конфекту или апфельзину долго они не увидят, этого им никто не дает, это я могу консеквировать [вывести (от фр. consequense).] из ваших слов;
потому я
и делаю им это удовольствие, что оно долго не повторится».
Жандарм пошел к смотрителю
и требовал дощаника. Смотритель давал его нехотя, говорил, что, впрочем, лучше обождать, что не ровен час. Жандарм торопился,
потому что был пьян,
потому что хотел показать свою власть.
Я
потому остановился на этой характеристике, что сначала я был обманут этими господами
и в самом деле считал их несколько получше других; что вовсе не так…
— Вы продаете коляску, мне нужно ее, вы богатый человек, вы миллионер, за это вас все уважают,
и я
потому пришел свидетельствовать вам мое почтение; как богатый человек, вам ни копейки не стоит, продадите ли вы коляску или нет, мне же ее очень нужно, а денег у меня мало.
В канцелярии было человек двадцать писцов. Большей частию люди без малейшего образования
и без всякого нравственного понятия — дети писцов
и секретарей, с колыбели привыкнувшие считать службу средством приобретения, а крестьян — почвой, приносящей доход, они продавали справки, брали двугривенные
и четвертаки, обманывали за стакан вина, унижались, делали всякие подлости. Мой камердинер перестал ходить в «бильярдную», говоря, что чиновники плутуют хуже всякого, а проучить их нельзя,
потому что они офицеры.
Начало отчета о занятиях комитета, в котором я говорил о надеждах
и проектах,
потому что в настоящем ничего не было, тронули Аленицына до глубины душевной.
Худой, желчевой, тиран по натуре, тиран
потому, что всю жизнь служил в военной службе, беспокойный исполнитель — он приводил все во фрунт
и строй, объявлял maximum на цены, а обыкновенные дела оставлял в руках разбойников.
Канкрин просто признал, что земля неправильно отрезана, но считал затруднительным возвратить ее,
потому что она с тех пор могла быть перепродаваема
и что владельцы оной могли сделать разные улучшения.
Но такие обвинения легко поддерживать, сидя у себя в комнате. Он именно
потому и принял, что был молод, неопытен, артист; он принял
потому, что после принятия его проекта ему казалось все легко; он принял
потому, что сам царь предлагал ему, ободрял его, поддерживал. У кого не закружилась бы голова?.. Где эти трезвые люди, умеренные, воздержные? Да если
и есть, то они не делают колоссальных проектов
и не заставляют «говорить каменья»!
У него своя юриспруденция. Он велел освободить виновных от платежа,
потому, написал он собственноручно, как
и напечатано в сенатской записке, «что члены комиссии не знали, что подписывали». Положим, что митрополит по ремеслу должен оказывать смирение, а каковы другие-то вельможи, которые приняли подарок, так учтиво
и милостиво мотивированный!
Особого вознаграждения помещику
потому не следует, что ценность его имения возвысилась открытием новой отрасли богатства (ведь это chef-d'oeuvre! [шедевр (фр.).]), а впрочем, за помятые крестьянские поля выдать по закону о затопленных лугах
и потравленных сенокосах, утвержденному Петром I, столько-то копеек с десятины.
Не из суетного чувства выписал я эти строки, а
потому, что они мне очень дороги. За эти юношеские призывы
и юношескую любовь, за эту возбужденную в них тоску можно было примириться с девятимесячной тюрьмой
и трехлетней жизнию в Вятке.
У меня не было той забавы или игрушки, которая бы заняла меня
и утешила,
потому что ежели
и давали что-нибудь, то с упреком
и с непременным прибавлением: „Ты этого не стоишь“.
Тогда я все еще старался писать свысока
и писал дурно,
потому что это не был мой язык.
Однако как ни скрывали
и ни маскировали дела, полковник не мог не увидеть решительного отвращения невесты; он стал реже ездить, сказался больным, заикнулся даже о прибавке приданого, это очень рассердило, но княгиня прошла
и через это унижение, она давала еще свою подмосковную. Этой уступки, кажется,
и он не ждал,
потому что после нее он совсем скрылся.
На другой день, в обеденную пору бубенчики перестали позванивать, мы были у подъезда Кетчера. Я велел его вызвать. Неделю тому назад, когда он меня оставил во Владимире, о моем приезде не было даже предположения, а
потому он так удивился, увидя меня, что сначала не сказал ни слова, а потом покатился со смеху, но вскоре принял озабоченный вид
и повел меня к себе. Когда мы были в его комнате, он, тщательно запирая дверь на ключ, спросил меня...
— Я не мог остаться во Владимире, я хочу видеть NataLie — вот
и все, а ты должен это устроить,
и сию же минуту,
потому что завтра я должен быть дома.
Гусар снова меня отдал на сохранение денщику. В пять часов с половиной я стоял, прислонившись к фонарному столбу,
и ждал Кетчера, взошедшего в калитку княгининого дома. Я
и не попробую передать того, что происходило во мне, пока я ждал у столба; такие мгновения остаются
потому личной тайной, что они немы.
Выражение счастия в ее глазах доходило до страдания. Должно быть, чувство радости, доведенное до высшей степени, смешивается с выражением боли,
потому что
и она мне сказала: «Какой у тебя измученный вид».
И хорошо, что человек или не подозревает, или умеет не видать, забыть. Полного счастия нет с тревогой; полное счастие покойно, как море во время летней тишины. Тревога дает свое болезненное, лихорадочное упоение, которое нравится, как ожидание карты, но это далеко от чувства гармонического, бесконечного мира. А
потому сон или нет, но я ужасно высоко ценю это доверие к жизни, пока жизнь не возразила на него, не разбудила… мрут же китайцы из-за грубого упоения опиумом…»
И кто взвесил, кто подумал о том, что
и что было в этом сердце, пока мать переходила страшную тропу от любви до страха, от страха до отчаяния, от отчаяния до преступления, до безумия,
потому что детоубийство есть физиологическая нелепость.
Я понимаю Le ton d'exaltation [восторженный тон (фр.).] твоих записок — ты влюблена! Если ты мне напишешь, что любишь серьезно, я умолкну, — тут оканчивается власть брата. Но слова эти мне надобно, чтоб ты сказала. Знаешь ли ты, что такое обыкновенные люди? они, правда, могут составить счастье, — но твое ли счастье, Наташа? ты слишком мало ценишь себя! Лучше в монастырь, чем в толпу. Помни одно, что я говорю это,
потому что я твой брат,
потому что я горд за тебя
и тобою!
Я решился писать; но одно воспоминание вызывало сотни других, все старое, полузабытое воскресало — отроческие мечты, юношеские надежды, удаль молодости, тюрьма
и ссылка [Рассказ о «Тюрьме
и ссылке» составляет вторую часть записок. В нем всего меньше речь обо мне, он мне показался именно
потому занимательнее для публики. (Прим. А.
И. Герцена.)] — эти ранние несчастия, не оставившие никакой горечи на душе, пронесшиеся, как вешние грозы, освежая
и укрепляя своими ударами молодую жизнь.
Огарев это понял еще тогда; потому-то его все (
и я в том числе) упрекали в излишней кротости.
Немецкая наука,
и это ее главный недостаток, приучилась к искусственному, тяжелому, схоластическому языку своему именно
потому, что она жила в академиях, то есть в монастырях идеализма. Это язык попов науки, язык для верных,
и никто из оглашенных его не понимал; к нему надобно было иметь ключ, как к шифрованным письмам. Ключ этот теперь не тайна; понявши его, люди были удивлены, что наука говорила очень дельные вещи
и очень простые на своем мудреном наречии; Фейербах стал первый говорить человечественнее.
Белинский — самая деятельная, порывистая, диалектически страстная натура бойца, проповедовал тогда индийский покой созерцания
и теоретическое изучение вместо борьбы. Он веровал в это воззрение
и не бледнел ни перед каким последствием, не останавливался ни перед моральным приличием, ни перед мнением других, которого так страшатся люди слабые
и не самобытные, в нем не было робости,
потому что он был силен
и искренен; его совесть была чиста.
— Разумеется, дело не важное; но вот оно до чего вас довело. Государь тотчас вспомнил вашу фамилию
и что вы были в Вятке
и велел вас отправить назад. А
потому граф
и поручил мне уведомить вас, чтоб вы завтра в восемь часов утра приехали к нему, он вам объявит высочайшую волю.