Неточные совпадения
Моя мать
не говорила тогда ни слова по-русски, она только поняла, что речь шла о Павле Ивановиче; она
не знала, что думать, ей приходило в голову, что его убили или что его
хотят убить, и потом ее.
И вот этот-то страшный человек должен был приехать к нам. С утра во всем доме было необыкновенное волнение: я никогда прежде
не видал этого мифического «брата-врага»,
хотя и родился у него в доме, где жил мой отец после приезда из чужих краев; мне очень хотелось его посмотреть и в то же время я боялся —
не знаю чего, но очень боялся.
Кто-то посоветовал ему послать за священником, он
не хотел и говорил Кало, что жизни за гробом быть
не может, что он настолько
знает анатомию. Часу в двенадцатом вечера он спросил штаб-лекаря по-немецки, который час, потом, сказавши: «Вот и Новый год, поздравляю вас», — умер.
— Помилуйте, зачем же это? Я вам советую дружески: и
не говорите об Огареве, живите как можно тише, а то худо будет. Вы
не знаете, как эти дела опасны — мой искренний совет: держите себя в стороне; тормошитесь как
хотите, Огареву
не поможете, а сами попадетесь. Вот оно, самовластье, — какие права, какая защита; есть, что ли, адвокаты, судьи?
Вечером явился квартальный и сказал, что обер-полицмейстер велел мне на словах объявить, что в свое время я
узнаю причину ареста. Далее он вытащил из кармана засаленную итальянскую грамматику и, улыбаясь, прибавил: «Так хорошо случилось, что тут и словарь есть, лексикончика
не нужно». Об сдаче и разговора
не было. Я
хотел было снова писать к обер-полицмейстеру, но роль миниатюрного Гемпдена в Пречистенской части показалась мне слишком смешной.
— Вам ни копейки
не стоит
знать, — отвечал он, — верю я магнетизму или нет, а
хотите, я вам расскажу, что я видел по этой части.
Месяца через три отец мой
узнает, что ломка камня производится в огромном размере, что озимые поля крестьян завалены мрамором; он протестует, его
не слушают. Начинается упорный процесс. Сначала
хотели все свалить на Витберга, но, по несчастию, оказалось, что он
не давал никакого приказа и что все это было сделано комиссией во время его отсутствия.
А встретить тебя в самом деле я
не хотел бы. Ты в моем воображении осталась с твоим юным лицом, с твоими кудрями blond cendré, [пепельного цвета (фр.).] останься такою, ведь и ты, если вспоминаешь обо мне, то помнишь стройного юношу с искрящимся взглядом, с огненной речью, так и помни и
не знай, что взгляд потух, что я отяжелел, что морщины прошли по лбу, что давно нет прежнего светлого и оживленного выражения в лице, которое Огарев называл «выражением надежды», да нет и надежд.
Что касается до твоего положения, оно
не так дурно для твоего развития, как ты воображаешь. Ты имеешь большой шаг над многими; ты, когда начала понимать себя, очутилась одна, одна во всем свете. Другие
знали любовь отца и нежность матери, — у тебя их
не было. Никто
не хотел тобою заняться, ты была оставлена себе. Что же может быть лучше для развития? Благодари судьбу, что тобою никто
не занимался, они тебе навеяли бы чужого, они согнули бы ребяческую душу, — теперь это поздно.
У меня
не было денег; ждать из Москвы я
не хотел, а потому и поручил Матвею сыскать мне тысячи полторы рублей ассигнациями. Матвей через час явился с содержателем гостиницы Гибиным, которого я
знал и у которого в гостинице жил с неделю. Гибин, толстый купец с добродушным видом, кланяясь, подал пачку ассигнаций.
«
Хотите вы сегодня в театр или за город?» — «Как вы
хотите», — отвечает другой, и оба
не знают, что делать, ожидая с нетерпением, чтоб какое-нибудь обстоятельство решило за них, куда идти и куда нет.
Что прозябало и жило между старцами пера и меча, дожидавшимися своих похорон по рангу, и их сыновьями или внучатами,
не искавшими никакого ранга и занимавшимися «книжками и мыслями», я
не знал и
не хотел знать.
Грановский и мы еще кой-как с ними ладили,
не уступая начал; мы
не делали из нашего разномыслия личного вопроса. Белинский, страстный в своей нетерпимости, шел дальше и горько упрекал нас. «Я жид по натуре, — писал он мне из Петербурга, — и с филистимлянами за одним столом есть
не могу… Грановский
хочет знать, читал ли я его статью в „Москвитянине“? Нет, и
не буду читать; скажи ему, что я
не люблю ни видеться с друзьями в неприличных местах, ни назначать им там свидания».
Я
знаю, что мое воззрение на Европу встретит у нас дурной прием. Мы, для утешения себя,
хотим другой Европы и верим в нее так, как христиане верят в рай. Разрушать мечты вообще дело неприятное, но меня заставляет какая-то внутренняя сила, которой я
не могу победить, высказывать истину — даже в тех случаях, когда она мне вредна.
В августе 1850 года, желая оставить Швейцарию, моя мать потребовала залог, но цюрихская полиция его
не отдала; она
хотела прежде
узнать о действительном отъезде ребенка из кантона.
Мне хотелось показать ему, что я очень
знаю, что делаю, что имею свою положительную цель, а потому
хочу иметь положительное влияние на журнал; принявши безусловно все то, что он писал о деньгах, я требовал, во-первых, права помещать статьи свои и
не свои, во-вторых, права заведовать всею иностранною частию, рекомендовать редакторов для нее, корреспондентов и проч., требовать для последних плату за помещенные статьи; это может показаться странным, но я могу уверить, что «National» и «Реформа» открыли бы огромные глаза, если б кто-нибудь из иностранцев смел спросить денег за статью.
Я верю, что вы
хотите приехать, но я
не настаиваю (je n'insiste pas), если это сопряжено с такими непреоборимыми препятствиями, как говорит этот господин, которого я
не знаю, — я указал его пальцем.
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты
хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я…
знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Я
знаю: дам
хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?
А он
не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать
не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел
не вотще; // Но,
знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.
Ее тревожит сновиденье. //
Не зная, как его понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна
хочет отыскать. // Татьяна в оглавленье кратком // Находит азбучным порядком // Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель // И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека
не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она потом // Всё беспокоилась о том.
Тогда только с соболезнованием
узнали, что у покойника была, точно, душа,
хотя он по скромности своей никогда ее
не показывал.